— Так, — закончил Катрич. — А теперь в машину! Быстро!

Андрей собрал запчасти, свернул холстину, бросил ее в багажник. Акула, все еще надеясь на подмогу, пытался сопротивляться. Надежда на освобождение у него вспыхнула с новой силой, когда поверженный на землю Прилипала поднялся на ноги.

— Штопор! — призывно прохрипел Акула, но именно в этот момент Катрич согнул ему шею и резким толчком впихнул в машину. Захлопнул дверцу, затем, помахивая «демократизатором», сделал шаг в сторону Прилипалы. Тот понял его маневр как угрозу.

—Я ничего, начальник, — сказал он. — Я ведь только шел мимо. Я ничего...

— Я тоже, — ответил ему Катрич. — Во всяком случае, в настоящее время. А ты, — движение «демократизатором» как штыком, — меня знаешь, надеюсь? Вот и ладненько. Я — это я, верно? Потому сейчас дуй отсюда прямым ходом к Хусейну и доложи: плохой мент Катрич словил Акулу. С кастетом на пальчиках. Скинуть его тот не успел. Так что срок ему маячит твердый. По совокупности всех прошлых дел. Вы об этом не беспокойтесь. И петь у меня Акула будет как милый. Теперь, — Катрич снова взмахнул «демократизатором», — бегом — марш!

Когда Штопор исчез за ларьками, Катрич сел в машину рядом с Акулой.

— Поехали!

— Куда править? — спросил Андрей озабоченно.

— Держи на Таганрогскую. К пожарной части. Знаешь, где это? Там есть местечко, где мы устроим толковище с нашим новым другом...

В сумрачном, прохладном подвале пожарного депо располагалась небольшая каморка милиции. Ключи от нее Катрич предусмотрительно захватил с собой. Придерживая Акулу с боков, они свели его вниз. По дороге, вспомнив весь свой опыт общения с милицией, Акула продумал тактику поведения и немного воспрянул духом.

— Вы куда меня притащили? — начал он «качать права», оглядев подвал и тяжелую, обитую железом дверь, отгородившую его от мира. — Зовите первым делом врача. У меня рука сломана. Иначе говорить не буду.

— И не надо, — успокоил его Катрич. — У меня времени — вагон. Могу даже уйти. Часа на два-три. Вернусь, когда созреешь...

— Я буду жаловаться прокурору! — взвыл Акула.

— Ай-вай! — бросил Катрич. — Так ты ничего и не понял! Я тебя взял частным порядком. И прокурора ты не увидишь. Здесь я сам — прокурор, судья и адвокат. И выходов у тебя только два — в зону, если будешь вести себя как надо, или сюда. — Катрич потопал ногой по металлической крышке канализационного колодца. — В случае нужды я тебя сам здесь уделаю...

Андрей с интересом наблюдал, как меняется выражение лица привыкшего к безнаказанности и в то же время трусливого бандита. Чем больше Андрей вглядывался в лицо Акулы, тем больше подмечал в нем черты, свидетельствовавшие об извращенной человеческой сущности этого отвратного типа. Он чем-то напоминал известного политика из команды Горбачева — круглый лоснящийся свиноблин с маленькими бегающими глазками, с носом бульбой, с губастым ртом алкаша, старательно скрывающего свое увлечение. Человек, наделенный природой такой «вывеской», к тому же обделенный ростом и, судя по числу прыщей на потрепанной физиономии, мучимый неудовлетворенной половой страстью, потенциально опасен для общества. Во имя самоутверждения такой без колебаний пойдет на любое преступление, убьет, продаст, выдаст, будет врать, приспосабливаться, извиваться, становиться на уши, лишь бы не упасть, не исчезнуть из виду, жрать и пить, не отягощая себя трудом, если предательство и нож дают деньгу на прокорм и питье.

Сходство Акулы с видным политиком прошлых лет напоминало Андрею, как еще в военном училище, будучи курсантом, он заспорил с однокашником Виктором Соловьевым о правильности теории Ламброзо. «Вывеска — это все, — азартно утверждал Соловьев. — Что на витрине, то и в магазине». Андрей с горячностью новообращенного марксиста доказывал иное: «Ты посмотри, Вить, какое лицо у Александра Николаевича Яковлева. Подзаборный ханыга. Урка. Глянешь на такого и веришь — убьет, расчленит и закопает, не моргнув глазом. Между тем он член Политбюро ЦК, академик, умнейший на верхах человек». «Раз на морде написано, — возражал Соловьев, — значит, придет время — убьет и продаст. Никуда от этого он не денется».

Отспорив однажды, приятели никогда не возвращались к тому разговору, но Андрей всегда ощущал занозу собственной неправоты, засевшую в сознании. Физиономия человека, которого он избрал для подтверждения неправильности старых теорий, как раз их и утвердила. И вот, глядя на свиноблин Акулы, на котором поочередно выражались то наглость, то животный страх, Андрей готов был поднять руки и сказать Соловьеву, окажись он здесь: «Витя, ты прав!»

— Так дать тебе время остыть и подумать? — спросил Катрич и прищелкнул свободный браслет наручников к трубе-стояку, проходившей снизу вверх в углу каморки. — Я могу погулять...

— Что тебе надо от меня, гад?! — истошно заорал Акула.

— Раз! — сказал Катрич и загнул большой палец левой руки. — Счет пошел.

— Что «раз»? — не понял Акула.

— Желтая карточка и штрафное очко. Я поганых слов на свой счет не терплю и за каждое объявляю предупреждение. Дойдет до пяти — назначу пенальти.

— Что тебе надо?! — уже без ругани выкрикнул Акула.

— Правду, гражданин Окулов. Так ведь в законе твоя фамилия?

Ответа не последовало.

— Ладно, молчание — знак согласия. А теперь, что слыхал о деле Николая Шаврова?

— Кто это? — делая наивный вид, спросил Акула.

— Не знаешь? Ну, молоток! Не слыхал ни о самом случае, ни даже фамилии? Ну, хват!

Акуле явно недоставало здравого смысла, и он отрицал все сразу, без колебаний.

— Не, начальник, не слыхал. Век свободы не видать...

Катрич усмехнулся:

— Век, конечно, много, но пятилетку не увидишь, это точно.

— Кончились ваши большевистские пятилетки, — заученно бросил Акула. — Иные пошли времена. Теперь по таким срокам никто не тянет.

— Ничего, ты у меня высидишь от звонка до звонка. Будь уверен.

— Ну нет, — мотнул головой Акула и сморщился, неосторожным движением причинив себе боль.

— А что знаешь по делу полковника Буракова?

— А ничего.

— Смотри, старлей, — сказал Катрич, — по-моему, мальчик явно не понимает, куда он попал, и все еще верит, что я с ним играю в КВН. Придется употребить власть, чтобы он понял: здесь не шутят.