«Не только Павел умеет переобуваться в прыжке», — подумал я, разглядывая своих собеседников в таком совершенно неожиданном ракурсе. Сычев прямо-таки лучился добродушием и где-то даже гордостью, словно приглашал разделить с ним его радость. Никифорова излучала обаяние и опаляла меня пылкими взглядами. Никита Кочкин, откинувшись на спинку стула, был безмятежен и самодоволен.

Прямо-таки другой мир, совсем не тот, в котором жил Аркаша до настоящего момента. Небрежная роскошь, безмятежное дружелюбие и немного нервная легкость.

На неокрепший ум парня, которого год держали «в черном теле» должно убийственно подействовать.

— С вашего позволения, я пообедаю, — сказал я, опуская ложку в щи. — А то суп остынет.

А пока ем, послушаю. Интересно, что связывает этих моих жуликов со старым приятелем Аркаши? Вряд ли они полноценные подельники, он все же здорово моложе, да и как-то не бьется их деятельность с политикой. Впрочем, выводы делать пока рано.

— Bon appétit, Аркадий Ильич, — с француским прононсом проворковал Сычев, наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шепота. — Я понимаю, молодой барин, что меж нами когда-то пробежала черная кошка недопонимания, я всегда говорил: у этого мальчика сердце льва и ум, острый как бритва. Вот и мадемуазель Дария не даст соврать…

— Господин Сычев, вы пугаете молодого человека своей экспансивностью, — рассмеялась Никифорова. Простите нас, бога ради. Эти волжские туманы навевают такую скуку, что встреча с по-настоящему умным человеком — настоящий праздник. И между прочим, он не врет! Он действительно много раз восторгался вашим умом. Правда, не всегда в приличных выражениях, если вы понимаете, чем я…

Вся компания весело рассмеялась, Никита подвинул стул ближе к столу и расправил плечи.

— Господа, вы бесцеремонны, — заявил Никита, словно не он буквально минуту назад махал им рукой, приглашая к нашему столику. — Мы тут предавались воспоминаниям о высоких материях, о Писареве и духе свободы, а вы врываетесь, как… как буржуа в булочную.

— Да бросьте, Никита, — усмехнулся Сычев, подзывая официанта. — Ваша свобода и мой коммерческий интерес давно спелись, как два соловья. Любезный, нам графинчик рябиновой на коньяке, той самой, прошлогодней. И расстегаев с налимьей печенкой — мадемуазель Дария их обожает, хотя и скрывает, — затем он снова повернулся ко мне. — Аркадий Ильич, я вас очень хорошо понимаю. Вы юны и горячи, возможно, вам сложно сейчас поверить, что я действительно не питаю к вам ровным счетом никаких недобрых чувств. Нет-нет, не отвечайте, не прерывайте трапезу. Просто выслушайте. Я действительно какое-то время назад был на вас зол. Да что там! Право слово, я был в ярости. Но сегодня, после того, как Дарья Павловна рассказала о том, что случилось на суде, я восхищен! Да-да, не кривитесь! Я восхищен и посрамлен!

— Не слушайте его, Аркадий Ильич, — Никифорова протянула руку и коснулась моей руки. — Он финансист, а у них, говорят, вместо сердца — арифмометр. А мне вот интереснее другое. Никита говорил, вы пережили… травлю? Несправедливость? Это ужасно. Уж я-то знаю, как мир жесток к тем, кто остался без защиты. Но знаете, в этом есть и сладость — вы теперь совершенно свободны. Вам нечего терять, а значит, вы можете взять от жизни все.

Воркующий голос Дарьи обволакивал и гипнотизировал. Ее пальцы деликатно касались моей руки, она подалась вперед, как бы невзначай выставив напоказ свое декольте.

— Вот именно! — горячо включился в разговор Никита. — Я говорил Дарье Павловне, что ты человек с потенциалом. Не кисейная барышня, не золотая молодежь, а характер. Нам всем здесь, в этом сонном царстве, не хватает воздуха.

Я не спеша ел свой суп, вприкуску с замечательно вкусным расстегаем. И переводил взгляд с одного лица на другое. Интересная, однако, у них сложилась компания. Аркашин приятель Никита всем своими видом старается показать, что именно он в этой компании главный. А Сычев с Никифоровой обмениваются во время его реплик ироничными улыбками. Но не спешат его разубеждать.

В этот момент подоспел официант. Он поставил на стол хрустальный графин, янтарно блеснувший в свете газовых рожков. И еще одну тарелку с расстегаями. Ловким движением извлек из графина граненую пробку и наполнил крохотные цветные рюмки.

— Ну что, Аркадий Ильич, может быть объявим мировую? — прищурился Сычев. — Право слово, нам совершенно незачем враждовать, тогда как из добрых отношений мы оба сумеем извлечь массу пользы.

— Пожалуй, я воздержусь, — ответил я. Не столько из-за того, что мне не хотелось пить алкоголь в подобном обществе, хотя и поэтому тоже. Но гораздо больше мне хотелось услышать, как Сычев отреагирует на отказ.

— А вы мне нравитесь все больше и больше, — расплылся в улыбке Сычев. Лихо опрокинул в рот содержимое рюмки и надкусил один из расстегаев. — Учитесь, Никита! Принципиальность в наши дни становится очень редким явлением.

— Пф, господин Сычев! — Никита небрежно взмахнул рукой. — Не вам говорить мне о принципиальности…

— Ваше здоровье, Аркадий Ильич, — бросив на меня жгучий взгляд из-под ресниц, прговорила Никифорова и пригубила напиток. — Господин Сычев, вы не запамятовали? У нас сегодня еще есть кое-какие дела!

Сычев эффектным жестом извлек из кармана своего клетчатого жилета часы-луковицу, приподнял бровь, будто удивляясь тому, что увидел на циферблате и с укором посмотрел на Никифорову.

— И вы, мадемуазель Дария, еще обвиняете мое сердце в схожести с арифмометром! — театрально воскликнул он. Потом опять наклонился ко мне. — Аркадий Ильич, я не оставлю попытки развеять возникшее между нами недопонимание. Но сейчас я и правда вынужден откланяться.

Он поднялся на ноги, поправил щегольской сюртук и галантно подал руку Никифоровой. Та положила тонкие пальцы на его локоть и повернулась к Никите.

— Передайте господину Ксанфу мое почтение, — проворковала она. — Эти расстегаи выше всяческих похвал!

Парочка мошенников шагнула к выходу, но тут Сычев обернулся.

— Ах да, совсем вылетело из головы! — он одним движением выхватил из внутреннего кармана небольшой конверт. — Одна барышня слезно просила меня передать вам это. И вот теперь мы удаляемся…

Сычев положил на стол передо мной конверт, на котором изящным почерком с завитушками было написано: «Аркадию от Анны Г.»

Я проводил их взглядом до самого выхода. Не касаясь пока что конверта. Когда дверь за ними захлопнулась, Никита наклонился ко мне.

— Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, — вполголоса проговорил он. — Ты смотришь на меня и думаешь: «Никита связался с жульем. Продался с потрохами». Да? У тебя все на лице написано, мой друг. Ты всегда был чудовищно прямолинеен. — Он хмыкнул. — Но ты ошибаешься. Видишь ли, я этих господ… использую. Да-да, не делай такие глаза. Именно использую. Сычев уверен, что купил меня с моими идеями, как покупают породистого пуделя для забавы. А Дария думает, что я — ее очередная живая игрушка, мальчик из хорошей семьи, которому льстит близость к пороку. Пусть думают. Они ведь не знают, что их деньги — это всего лишь средство. Грязный металл, который пойдет на святое дело. Типография, бумага, паспорта… ты понимаешь, о чем я? А когда мы сделаем то, что должны, я отшвырну их, как… как окурок.

Я приподнял бровь, провоцируя его продолжать.

— Вот только не надо припоминать мне Лаврентьева! — поморщился Никита. — Я прекрасно помню, что ты его сразу раскусил. Это же ты сказал, что этот гусь донесет при первом удобном случае… А я был ослеплен! Я был ослеплен. Мне казалось, что я хитер как Улисс. Что я приручил этого жирного хомяка. Он платит — мы делаем вид, что он наш. Отличная комбинация! Нет-нет, теперь это в прошлом! Я тогда понял главное. Нельзя доверять таким людям. Нельзя допускать, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Лаврентьев думал, что купил нас за пирожки и целковые, а когда запахло жареным, решил, что его собственная шкура дороже. Я извлек урок, клянусь тебе. Именно поэтому сейчас я на коне. Сычев и Дария — это тот же Лаврентьев, только в сотню раз опаснее и умнее. Я знаю, что они замышляют какую-то игру. Знаю, что они вертят мной, как хотят. Но именно в этом и заключается мой план. Я пью их шампанское, ношу их подарки, позволяю им считать себя их пешкой. А сам тем временем собираю досье на каждую их аферу. Я выверну им карманы и заставлю служить уже нашей идее. Понимаешь? В прошлый раз урок состоял в том, что нужно быть сильнее. И теперь я сильнее.