Ну-ка, скажите чи-и-и-из.
Мы послушно скалимся и тянем:
Чи-и-и-из.
Чи-и-и-из.
Но из фотоаппарата выползает пустая сплошь молочно-белая карточка, как будто вместо настоящего он запечатлел наше будущее. Или его снимок запечатлел не наши с мужем физические оболочки, а наши умы, блуждающие, барахтающиеся, потерявшиеся в почти бездвижном круговращении мыслей, вопрошая «почему?», размышляя «где?», пытаясь понять «что дальше?».
Приди нам в голову нанести на карту нашу оставленную позади жизнь в городе, отметить на ней наши ежедневные круговые передвижения и маршруты, она была бы совсем непохожа на маршрутную карту, которая поведет нас теперь через всю эту огромную страну. На карте наши будни в Нью-Йорке представляли бы собой пучок разбегающихся линий: в школу, на работу, в местные командировки, на встречи, на совещания, в книжный магазин, в гастроном по соседству, к нотариусу, на прием к врачу, – но они неизменно закольцовывались бы и под конец дня сходились в одну точку. Этой точкой была квартира, в которой мы вчетвером прожили четыре года. Пускай и довольно тесное, это пространство излучало для нас особый свет, под лучами которого мы срослись в семью. То был наш общий центр притяжения, опора, которой мы вдруг лишились.
В салоне машины мы не дальше вытянутой руки друг от друга и тем не менее разобщены, как четыре не связанные между собой точки, – каждый на своем сиденье, наедине со своими мыслями, и каждый как может молча справляется с перепадами своего настроения и невысказанными страхами. Утопая в пассажирском кресле, я кончиком карандаша прослеживаю по карте наш маршрут. Автомагистрали и шоссейные дороги венами и капиллярами пронизывают сложенное в несколько раз бумажное полотно карты (это карта всей страны, слишком большая, чтобы целиком развернуть ее в салоне). Я веду карандашом над длинными красными, желтыми и черными линиями и про себя читаю названия соединяемых ими географических пунктов: благозвучные, как, например, Мемфис, неуместные – Трут-ор-Консекуэнсес, Шекспир[21] (откуда вдруг?) – или старинные, вобравшие новые мифологические смыслы: Аризона, Апаче, Кочис Стронгхолд[22]. Поднимая глаза от карты, я вижу прямое как стрела, уходящее за горизонт шоссе, увлекающее нас в наше неопределенное будущее.
Взаимосвязи звука и пространства намного глубже, чем мы обычно представляем себе. Звуки не только дают нам знать, понимать и ощущать, что мы перемещаемся в пространстве, эта связь как раз очевидна; но есть и более глубинная: звуки, которые наслаиваются на окружающее пространство, позволяют чувственно переживать это пространство. Для нашей семьи главным утренним звуком всегда было радио, оно размечало нам трехчастный переход от сна, когда мы были разобщены каждый своими сновидениями, к раннеутренней толчее на пятачке ванной и кухни, а дальше – на просторы большого мира за нашим порогом. Уж что-что, а звуки радио были нам близки и знакомы. Под звуки радио мы просыпались каждое утро в нашей нью-йоркской квартире: муж, поднявшись с постели, первым делом включал приемник. Мы все слышали, как его настырные звуки рикошетили от глубин наших подушек и наших дремотных сознаний, и выползали из кроватей на кухню. Дальше наше утро заполняли мнения экспертов, злободневность, факты, запах кофейных зерен, и мы рассаживались за столом, обмениваясь короткими:
Передай молока.
Держи соль.
Спасибо.
Нет, ты слышал, что они сказали?
Ужас какие новости.
Сейчас, пока мы проезжаем через более-менее населенную местность, мы ищем в эфире устойчивый радиосигнал и слушаем разные станции. Если попадаются новости о положении на границе, я прибавляю громкость, и все мы замолкаем, навострив уши: как сообщают, каждый день сотни детей нелегально переходят границу в одиночку, без взрослых, тысячи – каждую неделю. Дикторы на радио называют это иммигрантским кризисом. Массовый наплыв детей, как они выражаются, внезапно взметнувшаяся волна. Документов при них нет, это нелегалы, чужаки, говорят другие. Нет, они беженцы, возражают третьи, по закону им полагается защита. Закон утверждает, что они должны получить защиту; зато вон та поправка гласит, что ничего и не должны. Конгресс разделился во мнениях, общественность разделилась во мнениях, пресса не упускает своего в мутной воде перебранки всех со всеми, а некоммерческие организации сбиваются с ног. Кого ни послушай, у каждого имеется свое мнение; общего согласия ни по одному вопросу как не было, так и нет.
В этот день мы уговариваемся, что с сумерками сразу остановимся на ночевку, и во все последующие дни тоже. Только до сумерек, не позже. Как только меркнет дневной свет, дети становятся несносны. Они ощущают, что день клонится к концу, и предчувствие, что длинная тень косая вот-вот утопит мир в потемках, меняет их настроение, затмевает дневную покладистость их характеров. На мальчика, обычно такого мягкого и выдержанного, нападает беспокойство, и он по поводу и без повода раздражается; девочка, обычно такая восторженная и жизнерадостная, превращается в привереду и немного хандрит.
Городок в штате Вирджиния называется Фронт-Ройал. Солнце садится, а на заправке, где мы останавливаемся залить в бак бензина, какое-то ничтожество вовсю разыгрывает перед нами белого шовиниста, причем самого дурного пошиба. А кассирша поджимает губы и торопливо крестится, избегая смотреть нам в глаза, когда сумма нашего чека достигает 66,6 доллара. Мы-то собирались найти где-нибудь поблизости ресторан или придорожное кафе, но после этих демонстраций, вернувшись в машину, решили, что лучше нам убраться отсюда подобру-поздорову. Меньше чем в миле от заправки мы заметили «Мотель 6»[25] и зарулили на парковку. Постой оплачивается заранее, на ресепшене круглосуточно предлагается горячий кофе, а к нашему номеру ведет длинный стерильный коридор наподобие больничного. Мы прихватываем из багажника кое-что из предметов первой необходимости. Когда открываем дверь номера, видим, что комната затоплена уютным светом, в лучах которого даже такая безликая унылая обстановка воскрешает в душе сладкие воспоминания детства: простыни и пододеяльники в симпатичный цветочек туго заправлены за матрасы, частички пыли весело резвятся в потоке солнечного света, проникающего сквозь не до конца сдвинутые тяжелые шторы из зеленого плюша.
Дети тут же обживают комнату, прыгают между кроватями, включают телевизор, выключают телевизор, пьют воду из-под крана. Потом мы обедаем, рассевшись на постелях, сухими хлопьями из коробки, и на вкус они очень даже ничего. После еды дети изъявляют желание ополоснуться, и я наполовину наполняю для них ванну. Затем выхожу из номера, чтобы присоединиться к мужу, а дверь оставляю приоткрытой на случай, если кто-то из детей позовет нас. Им обязательно требуется помощь в их маленьких умывальных ритуалах. По крайней мере, в том, что касается умывальных привычек, родитель временами ощущает себя проповедником канувшего в века сложнейшего религиозного культа. В нем больше ритуальности, чем разумного начала, верований, чем здравого смысла: колпачок с зубной пасты свинчивается вот так, пасту выдавливать надлежит вот эдак; от рулона туалетной бумаги следует отмотать вот такой длины кусок, не больше и не меньше, и чтобы как следует вытереться, сложи ее вот так или скомкай вот эдак; шампуня сначала столько-то отлей на руку и только тогда наноси на волосы; затычку из ванны вынимай, только когда из нее вылезешь, никак не раньше.
Муж уже разложил свою записывающую аппаратуру и сидит на улице у дверей нашей комнаты с микрофонным бумом наготове. Я устраиваюсь рядышком тихой мышкой, не желая своим присутствием исказить звук чего-нибудь, что он собрался записывать. Мы двое сидим на бетонном полу, скрестив по-турецки ноги и прислонясь к стенке спинами, чтобы дать им отдых. Мы открываем жестянки с пивом и сворачиваем самокрутки. В соседнем номере без устали и передышки лает собака. Из другого номера за три-четыре двери от нашего появляются мужчина с дочерью-подростком. Он крупный и медлительный; у дочки тоненькие как спички ноги, под наброшенным на плечи жакетом только купальник. Они направляются к припаркованному перед их дверью пикапу и забираются внутрь. От взрыка запущенного мотора собака в соседнем номере смолкает, затем снова разражается лаем, теперь более нервозным. Я потягиваю пиво и провожаю взглядом отъезжающий пикап. Вид этих двоих незнакомцев – отца с дочерью, мать отсутствует, – забравшихся в высокую кабину пикапа, чтобы отправиться, надо думать, в бассейн где-нибудь в соседнем городке, чтобы вечерком вволю поплавать, приводит мне на память что-то из сказанного Джеком Керуаком об американцах: насмотревшись на них, «так и не поймешь, что грустнее, звуки из музыкального автомата или от похоронной процессии». Возможно, слова Керуака относились не к американцам вообще, а только к тем, кого Роберт Франк фотографировал для своей фотокниги «Американцы». Мой муж еще несколько минут записывает, как собака надрывается лаем, пока его не призывают дети – у них что-то там не задалось с пастой и полотенцами, и нужна срочная помощь, – и мы оба возвращаемся в номер.
