Почему вдруг святому Иерониму? – спрашиваю я.

Муж поправляет шляпу и профессорским тоном заводит лекцию на тему, как святой Иероним произвел канонический латинский перевод Библии, пока я, одурев от подробностей, не теряю интерес, а детей не смаривает сон, и тогда оба мы погружаемся в молчание, вернее сказать, в фоновые шумы, нарушаемые срочными надобностями маршрута: здесь слияние дорог, ограничение скорости; внимание, впереди дорожные работы, крутой поворот, пункт оплаты за проезд – поищи мелочь, передай мне кофе.

Мы ориентируемся по карте. Вопреки всем рекомендациям, мы решили не пользоваться GPS-навигатором. Отец одного моего близкого друга всю жизнь, как ему это ни претило, проработал на крупную компанию, а в семьдесят лет, скопив приличные деньги, решил отдаться своей истинной страсти и открыл собственный бизнес. Его маленькое издательство «Новые рубежи» печатало тысячи великолепных крупномасштабных морских карт, с любовью и заботой составленных для нужд навигации по Средиземному морю. Всего через полгода после открытия издательства на его беду изобрели GPS. Такая вот история – вся жизнь старика мигом полетела под откос. Когда мой друг рассказал мне эту историю, я дала обет, что никогда и ни за что не воспользуюсь GPS. И теперь мы, как и следовало ожидать, нередко плутаем, особенно когда пытаемся выехать из очередного города. И теперь до нас доходит, что последние пару с чем-то часов мы ездили кругами только для того, чтобы снова уткнуться в этот Фронт-Ройал.

На улице под названием Хеппи-Крик полицейская машина велит нам съехать на обочину. Мой муж заглушает двигатель, снимает шляпу и, улыбаясь женщине-полицейскому, опускает стекло водительской двери. Она просит мужа показать водительские права, документы на машину и страховку. Я на пассажирском месте насупливаюсь и тихо ворчу, не в силах сдержать нутряную, инфантильную реакцию моего организма в ответ на любые замечания представителей власти. Как приставленный к мытью посуды строптивый подросток, я нарочито долго и нудно роюсь в бардачке в поисках документов. И почти швыряю их в руки мужу. Он, в свою очередь, с церемонной учтивостью передает их полицейской, словно это не документы, а горячий чай в фарфоровой чашке. Она разъясняет, что нас остановили, потому что мы не полностью затормозили перед знаком, и указывает на сам знак – вот же, ярко-красный восьмигранник на перекрестке Хеппи-Крик-роуд с Дисмал-Холлоу-роуд; написанное на нем слово «СТОП» четко и ясно указывает, что на перекресток запрещено выезжать без остановки. И только теперь я замечаю поперечную улицу, Дисмал-Холлоу-роуд[29]: ее название написано большими черными буквами на белой алюминиевой пластине дорожного указателя и куда точнее характеризует эту дыру. Мой муж кивает, и снова кивает, и сокрушенно повторяет «сожалею», а потом еще раз «сожалею». Женщина-полицейская возвращает наши документы, убедившись теперь, что мы не представляем угрозы, но, прежде чем отпустить нас, задает последний вопрос:

А сколько лет этим славным детишкам, да хранит их Господь?

Девять и пять, отвечает мой муж.

Десять! – энергично исправляет его с заднего сиденья мальчик.

Ах да, конечно, простите, десять и пять.

Знаю, что девочка тоже жаждет высказаться, хоть как-нибудь встрять в разговор; правда, я не вижу ее, но кожей чую, как ее распирает. Вероятно, она хочет объяснить, что скоро ей будет уже не пять, а шесть лет. Тем не менее она даже не открывает рта. Подобно ее отцу и в противоположность мне она испытывает глубинный безотчетный страх перед представителями власти, у обоих он принимает форму неподдельной почтительности, даже покорности. У меня же этот глубинный инстинкт проявляется в том, что из желания защититься я вызывающе отказываюсь признать ошибку. Мой муж знает за мной эту черту и умеет позаботиться, чтобы я помалкивала в ситуациях, когда нам требуется отговориться или отмазаться.

Сэр, между тем говорит женщина-полицейский, мы у нас в штате Вирджиния очень заботимся о наших детях. И ребенок моложе семи лет в машине обязан находиться в специальном детском автокресле. Ради ее же безопасности, да хранит ее Господь.

До семи, мэм? Не до пяти?

До семи, сэр.

Сожалею, офицер, очень сожалею. Я – мы все – даже знать не знали. Может быть, вы нам подскажете, где тут поблизости можно приобрести детское креслице?

Вопреки моим ожиданиям, вместо того чтобы заявить право на риторический узуфрукт[30] покаянных признаний моего мужа, вместо того чтобы обернуть его разгром по всем статьям в трамплин для подскока от слов к демонстрации власти в виде конкретного наказания, она вдруг раздвигает в улыбке намазанные густым слоем ярко-розовой помады губы. В самом деле, чудесной улыбке – смущенной и при этом великодушной. Она объясняет, как добраться до магазина, толково и точно, затем уже с более мягкими модуляциями в голосе советует, какое конкретно кресло нам следует купить: самые лучшие те, что без задней части, бустеры, и да, застежка для ремней должна быть не из пластика, а металлической, так надежнее. Потом уже я отговариваю мужа останавливаться для покупки детского автокресла. И взамен обещаю воспользоваться навигатором «Гугл Мэпс», только на один этот разочек, чтобы нам побыстрее выпутаться из лабиринтов этого забубенного городишки и вернуться на наш курс.

Мы снова двигаемся вперед, забирая на юго-запад, и слушаем по радио новости, новости обо всех детях, что толпами едут через всю страну на север к границе. Они пускаются в путь одни, без своих отцов, без своих матерей, без чемоданов, без паспортов. И вечно без карт. На их пути государственные границы, бурные реки, пустыни, ужасы и страхи. А тех, кому в конце концов удается добраться до места, отправляют в заточение и велят ждать.

Кстати, что слышно о Мануэле и ее двух девочках? – спрашивает меня муж.

Ничего, отвечаю, от них никаких вестей. В последний раз я говорила с Мануэлой накануне нашего отъезда из Нью-Йорка, и ее девочки все еще находились в центре временного пребывания нелегалов в Нью-Мексико в ожидании либо разрешения, чтобы их отправили к матери, либо окончательного решения суда о депортации. С тех пор я пару раз пробовала дозвониться ей, но она не брала трубку. Думаю, она все еще ожидает вестей об их судьбе, надеясь, что им все-таки дадут статус беженцев.

Кто такие эти «беженцы», мам? – с заднего сиденья спрашивает девочка.

Я ищу подходящий для нее ответ. Мне кажется, те, кто еще на пути к спасению, беженцами называться не могут. Беженцы – это кто уже куда-то добрался, в какую-то другую страну, но должен неопределенное время ждать, прежде чем реально достигнет своего конечного пункта. Беженцы ожидают своей участи в центрах временного содержания, в приютах или в лагерях, в федеральной тюрьме под зорким присмотром вооруженной охраны. Они выстраиваются в длинные очереди за обедом, за постелью, чтобы поспать, они ожидают с поднятыми руками, чтобы спросить, дозволено ли им воспользоваться уборной. Они ожидают, когда их выпустят, ожидают телефонного звонка, ожидают кого-то, кто заявит о своем с ними родстве или возьмет на попечение. А есть еще беженцы, кому повезло в конце концов воссоединиться со своими семьями, поселиться в новом месте. Но даже эти счастливчики все еще в ожидании. Они ожидают, когда придет судебное извещение, когда суд вынесет решение о депортации или помещении в приют, ожидают, чтобы узнать, где и в каких условиях им в конечном счете придется жить. Ожидают, пока школа примет их на учебу, пока для них появится рабочее место, пока у доктора найдется время осмотреть их. Они ожидают виз, документов, разрешений. Они ожидают намеков, что дело сдвинулось с мертвой точки, ожидают указаний, а потом снова ждут. Они дожидаются, когда будет восстановлено их достоинство.

Каково это, быть беженцем? Думаю, можно объяснить девочке так: