Наконец-то полный неприятностей день подошел к концу. Незадолго до сна Потоцкий собрал воевод еще раз. В этот раз совещание было кратким и деловым. Все согласились с распределением руководства: правый фланг, возле овражка, возглавляет Конецпольский, имея в распоряжении до пятнадцати тысяч всадников, левый — польный гетман Калиновский, с двенадцатью тысячами конников. Центром, пехотой и артиллерией командует сам Потоцкий, а резервом в три тысячи кавалеристов — Чарнецкий. Способность Калиновского управлять войсками вызывала у коронного гетмана, да и не только у него, сильные сомнения, но король назначил его польным гетманом, игнорировать человека с такой должностью означало оскорбить недоверием самого короля.
Заснул Николай быстро, но выспаться ему не удалось. Посреди ночи в польском лагере разразилась ожесточенная перестрелка, потом послышались взрывы. Выскочив из малого походного шатра (не под открытым же ему небом спать?!) в исподнем белье, он обнаружил, что бои в районе расположения Конецпольского и Вишневецкого уже затухают. Зато оттуда ощутимо чем-то завоняло и пахнуло дымом.
Посланные адъютанты принесли известие о нападении казаков на знаменитых магнатов. Охране пана Станислава ценой больших потерь жизнь магната отстоять удалось, а вот Иеремия погиб страшной смертью, его буквально разорвало брошенной в него бомбой. После стремительной атаки казаки немедленно отступили, разбросав вокруг что-то сильно дымящее и воняющее. На местах схваток, в основном возле Конецпольского, обнаружено несколько вражеских трупов, одетых в одежды, неотличимые от обычных шляхетских. Ни одного живого пластуна — Потоцкий с ними уже не в первый раз сталкивался — взять в плен не удалось. Выставив дополнительные караулы, Николай попытался уснуть, но ему долго этого не удавалось сделать.
«Почему, Господи Иисусе?!! Как стража прозевала, пропустила этих горлорезов к самым охраняемым местам? Этак они и меня могли ударом ножа разбудить. После сражения необходимо произвести тщательное расследование, что-то здесь нечисто. Святая Дева Мария, смилуйся, помоги!»
Похожая неприятность уже случалась в тридцать втором году, когда во время восстания казаков под предводительством Трясилы казачьи пластуны вырезали в центре польского лагеря «Золотую сотню». В ней служили только шляхтичи из знатнейших семей, горе пришло в самые богатые и влиятельные рода королевства. И вот, несмотря на все предосторожности, ночной разбойничий налет.
«Соблюдения правил войны, принятых в христианском мире, от пиратов никто и не ожидал, но своим нападением на спящих они выводили себя из мира обращения с пленниками по человеческим законам окончательно. Еще один пример подлости этого быдла. Нет, больше никаких сантиментов, никакого милосердия! Всех захваченных в плен посадить на кол! Разве что атаманов отправить в Варшаву, для предания их более мучительной казни».
Не безоблачно было и в коалиционном лагере. Выбирая для него участок, казалось бы, учли все. И соблазнительность такого места для поляков, излюбленным приемом в битве у которых был удар тяжелой кавалерией — гусарией. Достаточность площади для размещения собственной многочисленной конницы. Пока поляки собирались и добирались, коней казаки и их союзники выпасали перед своей стоянкой, из-за чего перед битвой накормить панам удалось не всех своих лошадей — большая часть обоза-то осталась в их лагере.
Конечно, предусмотрели атаманы и наличие в тылу собственного укрепления бойкого источника. Увы, бойкий и обильный водой в мае, в момент выбора, ко дню битвы, он заметно усох. На весь лагерь его хватить никак не могло. Пришлось срочно выводить с места будущей битвы лошадей и волов, тащивших пушки и возы, а потом строить на полоске берега у Днепра шалаши для временного размещения там людей. К сожалению, даже такие перемещения полностью проблему не решили, для трети боевых лошадей, уводить которых было неразумно, воду пришлось каждый день подавать из реки в бурдюках. То еще удовольствие в наступившую жару, но конь для всадника в бою значит так много, что особого недовольства не возникло.
Помимо хозяйственных хлопот, на казацкую старшину обрушилась и политическая неприятность.
К ним явились два иеромонаха, посланцы от митрополита Киевского Могилы. На расширенном атаманском совете они стали уговаривать казацкую верхушку прекратить военные действия и договориться с поляками миром.
— Господу неугодны кровопролитие и смертоубийство. Его святейшество послал нас не допустить такого богопротивного действа.
Все попытки Хмельницкого или Татаринова объяснить невозможность договора, склонность католиков нарушать любые обещания наталкивались на нежелание присланных прислушиваться к аргументам. Легко было заметить, что часть полковников и атаманов к призывам митрополита относится с большим интересом. Могила был тогда среди православных в русских воеводствах Речи Посполитой весьма популярен и авторитетен.
Выходец из семьи молдавского господаря, родственник Потоцких и Вишневецких (матерью Яремы была родственница Могилы Могилянка), истово защищая православие (и тайком выторговывая особые привилегии для перехода в униатство), он не забывал об интересах своей родни. «Власть, как известно, от Бога». Митрополит и по религиозному долгу, и по своему происхождению открыто вставать на сторону восставших хлопов не мог. В конце концов посланников выгнали взашей прочь из лагеря, что потом послужило причиной серьезных трений с церковными властями. После вынужденного ухода от казаков никто этих иеромонахов не видел, видимо, попались они под горячую руку шляхтичу-католику.
Не обошлось в лагере коалиции и без внутренних склок, переходящих в схватку. Сцепились по какому-то поводу (а может, и совсем без него) представители двух давно враждующих родов из племени бжедухов. Только решительное вмешательство опасавшихся подобного развития событий казаков, со стрельбой в воздух, предотвратило большую резню. Вполне в духе национальных традиций, черкесы продолжали ненавидеть соседей-черкесов больше, чем кого-либо другого. Не случайно куда менее многочисленные и несравненно хуже вооруженные крымские татары собирали с них людоловскую дань.
Наконец, многие стали требовать от командования не сидеть сиднем в укрепленном таборе, а идти сразу на поляков и громить их беспощадно. Здесь уже знали о дорогих, роскошных вещах, понавезенных панами туда для собственного удобства. Многим аж под седалищем горело, будто кто скипидаром смазал, так жаждалось им все это пограбить. Причем среди этих активистов была не только голытьба, пропивающая вмиг любую самую богатую добычу. Рвались в поход и некоторые почтенные полковники, имеющие богатые хутора или процветающие именьица.
Командованию войском приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы разъяснить свою позицию, нежелательность попадания под удар гусар в походе. О гусарах многие знали не понаслышке, аргумент действовал, но ненадолго. Еще пока панские сокровища продолжали бередить казачьи души. Самых активных крикунов атаманы посылали в разведку. Развеяться и побыть поближе к желанной цели. Невдалеке от поляков всегда крутилось несколько казацких отрядов на быстрых лошадях. Поэтому о выходе польского войска командование коалиции узнало своевременно.
Удачно выполнив половину задуманного для его отряда, Иван не мог не понимать, что шансы на продолжение у него невелики. Посланная на выпас сотня сможет атаковать табун для его захвата не раньше ночи. Удастся ли им захватить лошадей?.. Бог весть. Надеяться сугубо на его милость атаман не привык, решил подстраховаться. Используя трофейных коней поляков, пытавшихся пробиться к захваченному лагерю, срочно довел число всадников из своих хлопцев до сотни и отправил на выпас. Дав задание захватить вражеских лошадей сегодня и пригнать их к основному отряду как можно раньше завтра утром.
По уму, ему следовало бы заняться собиранием трофеев и определением судьбы захваченных в плен девок и прочего мирного люда. Впрочем, обнаруженный среди пленных личный палач Станислава Конецпольского под это определение явно не подходил. Казачью инициативу о предоставлении палачу возможности опробовать удобство сидения на толстом колу атаман одобрил. Причитания палача о своей невиновности и его мольбы, совмещенные с жалостливым рассказом о многочисленных малых детках, никого не разжалобили. Наоборот — вызвали целый ливень шуток и издевок. С веселыми комментариями ненавистного ублюдка, замучившего не один десяток казаков, посадили на кол, всунув его в соответствующее отверстие. Дикие крики и визг наказуемого привносили в процедуру приятные для казаков нотки. Если верить казачьей реакции на них. Столб с «украшением» подняли и воткнули в заранее выкопанную яму, а потом укрепили его в ней.