в один – в свой человеческий язык. Поэт – переводчик, толмач иноязыч-
ного, но родного мира, и одновременно он – творец, или со-творец при-
роды (в идеале, конечно; в жизни оказывается все далеко не так: чаще
он разрушитель). Красота, прекрасное и ужасное, ждет своего имени, не
языкового, но иного, более точного, ясного и большого. Имени перво-
го своего. Первичного. Природа создает людей и ждет появления среди
них такого номинатора, дарителя имени – поэта. Природа и «появляет»,
и проявляет его, и он, опираясь на воздух культуры, словесности, – на
воздух, сгущенный вибрацией и дрожью душевной, – напрягает горло и
начинает молвить. Дивно и чýдно молвить. Молвить, восклицать, плакать
и петь.
Поэзия на Урале, поэзия в ее широком природном смысле, была всег-
да. И есть. Наш гениальный Бажов слушал ее и слышал. И записывал.
103 Очерк является частью книги «Поэты Урала», написанной Ю. В. Казариным по
заказу Министерства культуры и туризма Свердловской области.
366
Бажов – первый поэт. Поэт природный. Его не очень заботила литература,
потому что он был весь в поэзии.
Литературное стихотворчество на Урале – явление не очень старин-
ное, но всегда обусловленное социальностью (в узком, вульгарно-праг-
матическом спектре), идеологией, государственным заказом (в большей
степени – партийным, политическим). Стихотворчество на Урале, есте-
ственно, содержало в себе отсветы и отзвуки поэзии, но тем не менее оно
в большей степени было занято не поэтическим познанием мира (и соз-
данием поэтосферы), а созданием, скажем, «поэзии рабочего Урала»
(поэтому и требовали от сочинителей в 70-х годах в журналах «Урал»,
«Уральский следопыт» стихов о заводах, о станках, о трудовых династиях
и т. п.). Стихотворцы на Урале были талантливы, но несвободны. Я гово-
рю о свободе не слова (она была, есть и будет всегда, потому что свобода
слова не в СМИ и издательствах, – а в голове, в сердце, в душе). Я говорю
о поэзии. Потому что поэзия есть прежде всего свобода. Свобода жизнен-
ной силы и поэтической энергии.
Майя Никулина – первый настоящий, подлинный, независимый
от социально-политического давления поэт. Истинный поэт. Повторю:
в Екатеринбурге и на Среднем Урале поэзия родилась в тот момент, когда
М. Никулина написала свои первые настоящие стихи (1953–1955) и когда
вышла в свет (в прямом значении) ее первая поэтическая книга «Мой дом
и сад» (1969). Тогда, в то время, в те годы, мало кто заметил это событие.
Единицы. Но они были. Они есть. И они будут. Потому что истинных чи-
тателей (со-поэтов) поэзии – единицы. Нет, читают, конечно, многие, но
отличают подлинное от подделки только те, кто ощущает и чувствует по-
эзию не только в слове и в звуке, но и в дрожи тектонической, в вибрации
воздуха, в звуке неслышимом и в свете безвидном, но ослепительном.
Время (десятилетия!) сотворило редкий для Екатеринбурга и Сред-
него Урала феномен общеизвестного, всеми уважаемого и любимого
человека-художника (и это не эффект моды, рекламы-пиара, бренда и
шоу-популярности!). Первый в ряду таких художников – Павел Петрович
Бажов. В 70–80-х в таком статусе проявились Виталий Михайлович Во-
лович и Миша Шаевич Брусиловский, рядом и вровень с ними – Майя
Петровна Никулина. (Эрик Неизвестный уехал сначала в Москву, затем
в США, потому сегодня его знают немногие: звание народного любимца,
прежде всего в сфере культуры, не может быть заочным.) Сегодня Майя
Никулина есть незыблемая константа и культуры, и духовности, и словес-
ности, и нравственности.
Нестоличность литературы, искусства и культуры в настоящее время
с утратой метрополиями (Москва, Санкт-Петербург) былой силы и славы
367
(прямо говоря, столичная культура монетизирована тотально, а культу-
ра – это прежде всего сфера творчества бескорыстного и независимого)
превращается, преобразуется – естественным и законным, закономерным
образом – в иное качество: сегодня нестоличная – значит, русская, рос-
сийская. Или – русская/российская литература, искусство, культура. Все
встало на свои места: децентрализация художественной сферы страны
завершена (завершается – точно), и происходит воссоединение всех ча-
стей – и надтерриториальных и территориальных/региональных – сло-
весности и культуры в единое, прежде разорванное, рассеченное, раз-
общенное целое. Стоит ли здесь говорить о возрождении культуры как
явления всероссийского? Не думаю. Но словесность, безусловно, окрепла
везде: в провинции, на окраинах и т. д. Культура же в целом, как и словес-
ность, переживает сегодня экспансию посткнижного состояния литерату-
ры и искусства, когда визуализация всего на свете приводит (и привело, и
приведет) ко всеобщей глухоте, немоте и, в конце концов, к слепоте, т. е.
к способности воспринимать только пошлое, низкое, гламурное, глянце-
вое и в прямом смысле съедобное. Но это уже другой разговор, который,
уверен, уже пора заводить на общенародном, на государственном уровне.
Майя Никулина – стремительный человек. Именно стремительный:
она всегда – и внутренне, и внешне – устремлена ко всему самому важ-
ному, глубокому, конститутивному, необходимому жизни, людям, городу,
миру. Никулина всегда в движении: ее стремит, не несет, не влечет, а зо-
вет и притягивает то, что бесценно, цельно и огромно; Майя стремима
светом, его энергией, его силой, его теплом, пеклом и льдом, его нево-
образимой скоростью, его способностью рассеиваться и рассеивать, рас-
фокусироваться и фокусироваться, сгущаться, концентрироваться, вытя-
гиваясь в копье, в стрелу, в иглу. В Майе – свет сфокусированный, его
острие. И она сама – острие света. Майя Никулина не просто красивый
человек, зеленоглазая, медноволосая, женщина-богиня, она материализо-
ванная душа. Таких людей – единицы. Они видны сразу. Даже если сидят
где-нибудь в уголке и молчат. Когда смотришь ей в глаза, понимаешь:
поэт, да, поэт; эти глаза видят все. Глаза и взгляд Майи Никулиной спо-
собны выражать мысль, оценку, отношение, поэтому с ней хорошо гово-
рить понемногу или просто молчать. Ее глаза – лучезарны и мыслезарны,
вернее – мыслеточимы, мыслеструящи. Ее глаза – живая вода. Но не дай
Бог увидеть их во гневе (что бывает крайне редко) или натолкнуться на
их безразличие и холодность: их пекло и лед непереносимы, их отрешен-
ность (задумчивость, самоуглубленность, когда Майя Никулина смотрит
одновременно в себя и туда, куда глядеть нельзя) пугает. Не отталкива-
ет, а притягивает и пугает, затягивает в озноб: помню этот взгляд Майи
368
Никулиной в день похорон ее матери; в церкви, где отпевали Алексея
Решетова; или ночью, в ее доме, полном страждущих родных, в минуту
погружения в себя, в мысли свои, в стихи, едва слышимые, в темноту,
во тьму судьбы, в этот слепящий мрак, убивающий любого, но не Майю
Никулину. Майя Никулина – сильный человек. Женщина многожильная.
Женщина тонкая, нежная. Хрупкая (но душевно и телесно очень крепкая,
физически просто сильная – ей к тяжестям и тяготам не привыкать: она
выхаживала, вырывала из смерти отца, мать, дочь; сегодня борется за здо-
ровье и жизнь внука), субтильная (тонкая кость, «дворянская косточка»),
стройная, гибкая, – она как сама жизнь источает окрест то безвидное ве-
щество, которое укрепляет воздух. С Майей поговорить – сил набраться.
С Майей помолчать – жизни набраться. С Майей побыть рядом – судьбы
изведать. В Майе Никулиной сразу видна порода: ее ДНК – как память