— Твой отец не захочет, чтобы сенатор Мэнсфилд узнал об этой неприятности, Райли. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поскольку мой отец работает в штате президента, слишком многое зависит от принятия закона об избирательных правах, а мы все так много работали над ним. И твой отец тоже. Было бы постыдным позволить любым другим проблемам беспокоить твоего отца или наш комитет, когда все они должны быть сосредоточены на других вещах. Важных вещах.

Он был трусом. И кроме того, Трент был преисполнен самодовольства. Моему отцу было бы все равно, что подумает отец Трента об этом, зная, что тот поднял на меня руку. Мой отец был крупным мужчиной со вспыльчивым характером, а я была его единственной дочерью. Он бы набросился на Трента без раздумий. Но в этом-то и была проблема, не так ли? Папа неустанно работал, помогая Мэнсфилду положить на стол президента закон об избирательных правах. Это было очень важно. Колоссально. Мне нужно было помнить об этом, прежде чем рассказывать ему о том, что Трент Дэкстер ударил меня, когда я сообщила ему, что хочу положить конец нашим отношениям.

Мои родные ждали меня домой на выходные. Мамина сестра прилетала из Европы в воскресенье утром. Но я не могла позволить им увидеть меня с разбитой губой и обессиленной от гнева и стыда. Мои родители пережили гитлеровский террор и на фронте, и в концлагерях. Они были стойкими и сильными. Я не могла позволить им увидеть меня такой, какой они не должны были видеть.

Мое лицо было мокрым и липким, и я шмыгнула носом так громко, что звук разнесся по библиотеке, как рекламный слоган, сообщающий о том, что я жалко плачу из-за какого-то ублюдка среди стеллажей «Политика и религия» на четвертом этаже.

Айзеку понадобился лишь этот незначительный шум, чтобы обнаружить меня. Он двигался медленно и тихо, остановившись в начале прохода, чтобы посмотреть налево, прищурившись, и разглядеть меня в полумраке.

— Мисс Райли?

Его голос был мягким, словно он не был уверен в том, что увидел, когда смотрел на проход. Затем он, должно быть, заметил мои рыжие волосы, свисавшие вокруг лица, и двинулся ко мне с приветственной улыбкой. И только когда я вытерла лицо тыльной стороной ладони, шаги Айзека замедлились.

Он присел передо мной на корточки, положив руки на свои бедра и наклонив голову в сторону, как будто хотел взглянуть на мое лицо, все еще скрытое за спутанными волосами.

— Вы не пришли. Я ждал вас. Уже почти пора закрываться.

Его голос был тихим, и чувство вины за то, что я разочаровала кого-то еще, терзало мой желудок, словно пиранья.

— Мне ужасно жаль.

Я шмыгнула, используя ногти, чтобы расчесать колтун из волос.

— Я была занята… кое-чем, а потом я просто… — я махнула рукой, обводя взглядом книги. — … оказалась здесь.

Несостоятельность — это не та эмоция, которую я обычно испытывала. Это было недопустимо в доме моего отца. Ты упорно трудился, и тебя вознаграждали. Если ты работал недостаточно усердно, ты пытался снова. Я не вынуждала Трента бить меня, и прекрасно знала, что это не моя вина, но от этого ощущение, сжигающее меня изнутри, не становилось менее болезненным.

Айзек не произнес ни слова. Ему и не нужно было. Он просто ждал, пока я скажу что-нибудь еще. Тишина вокруг нас стала слишком тягостной, и я заставила себя поднять голову, чтобы посмотреть прямо на него. Я видела, как его глаза быстро переместились на мою разбитую губу, и взгляд стал жестким.

Я ждала целых десять секунд, пока он пристально смотрел на меня. Его внимание было напряженным — оно словно волной прокатилось по моим чертам лица, и я боролась со слезами, так сильно желая позволить ему утешить меня, но боясь показаться еще более слабой и жалкой, чем уже была. Молчание между нами было некомфортным, как и яростный гнев, который начал проявляться в выражении его лица. В его глазах плескалась ярость, а отвращение и ненависть раздували ноздри. Неожиданно слезы, повисшие на ресницах, упали на мою щеку. И в этот момент он, казалось, немного успокоился.

— Я не в самом лучшем виде сейчас.

Это было оправдание, которое он проигнорировал, приподняв костяшкой пальца мой подбородок.

— Вы прекрасны, мисс Райли.

У меня перехватило дыхание. Никто раньше не смотрел на меня так, как Айзек — так, словно я была чем-то примечательна. Словно по городу не бегало с дюжину подобных мне рыжеволосых девушек с темно-карими глазами. Словно моя бледная кожа и миллион веснушек были необычны и интересны. Словно не было этой разбитой губы. Айзек посмотрел на меня так, словно впервые увидел меня, по-настоящему увидел, и мне стало трудно дышать.

Я вздрогнула, когда он прикоснулся к моему лицу, и зажмурилась, когда он протянул платок к моим мокрым щекам и все еще кровоточащей губе. Он приводил меня в порядок, не спрашивая и так нежно, как будто это было то, что он сделал бы независимо от того, хотела бы я этого или нет. И я почувствовала, как напряжение в моей душе рассеивается, ослабевает и растворяется по мере того, как Айзек приводит меня в порядок.

Благодаря ему я чувствовала себя в безопасности — защищенной так, как никто кроме моего отца не защищал меня раньше.

— Мужчина, поступающий так с женщиной, — сказал он, убирая мои волосы за уши, — заслуживает того, чтобы его усыпили, как собаку.

Айзек прервался, и я почувствовала запах сандалового дерева на его коже, смешанный с легкой ноткой хлорки.

— Только скажи, и я усыплю этого пса.

Что-то произошло со мной тогда, яростный прилив чего-то, что заставило меня хотеть только одного — прижаться к Айзеку, и к черту его доводы о наших различиях. Я хотела поцеловать его и не отрываться от него до тех пор, пока у нас не перехватит дыхание. Он хотел отомстить за меня, защитить от опасности, от которой я не могла защитить сама себя, и какая-то маленькая часть меня — древняя и первобытная, находила это необыкновенно привлекательным. Как же сильно мне хотелось позволить ему это, как сильно мне хотелось быть защищенной. Но мир, в котором мы жили, даже в Вашингтоне, как всегда говорил сам Айзек, не позволял свободно нападать на людей и не нести наказания за это. В особенности это касалось такого человека, как Айзек.

— Нет, — наконец ответила я. — Трент не стоит тех неприятностей, которые он может доставить тебе.

— Он не может остаться без…

— Не останется, не беспокойся.

Я вдохнула, и мою грудь сдавило от запаха кожи Айзека и близости его тела к моему.

— Я позабочусь об этом.

Именно тогда я увидела в Айзеке то, чего не замечала раньше. Его непреклонная решимость рухнула, и все оправдания, которые всегда мешали ему хотеть меня, не позволяя и мне показать, что я тоже хочу его, отпали, когда он начал опускать руку, а я прижала ее к своей щеке.

Его кожа была теплой, и я могла почувствовать его мозоли на своем лице. Его верхняя губа была выгнута дугой, а глаза напоминали идеальный круг, в радужке которого янтарь и золото соперничали за доминирование. Не совсем ореховые, а где-то посередине, что говорило о том, что Айзек происходил от людей разных и непохожих.

— Райли… — произнес он.

Это было предупреждением, которое я не хотела слышать. Мой взгляд не дрогнул. Может, я и растерялась перед Трентом, но все же я знала, чего хочу и что для меня лучше, и это не какой-нибудь властный, одетый в костюм задира. И Айзек, мой милый Айзек, принял мой вздернутый подбородок за приглашение, издал глухой гортанный звук, и вот так, одним наклоном головы, прекратил наконец бороться с собой и поцеловал меня.

Мир исчез, и я услышала внутри себя песню сотен голосов, которые звучали так знакомо, но не были похожи ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Возможно, это было мое активное воображение, работающее на пределе возможностей. Я мечтала о прикосновении Айзека месяцами, грезила о нем часами, и теперь, когда он был здесь, я поняла, что мое воображение было скучным и жалким. Реальность была гораздо лучше.