— Мне уже не двенадцать, Райан.

— Разумеется, — сказал он, открывая для меня дверь, когда мы выходили из здания, — но тот факт, что тебе уже не двенадцать, не остановил тебя прошлым летом. Она все выходные сетовала, что не может взять реванш.

Он не ошибся. Никакая учеба не могла ослабить мою соревновательную натуру, особенно в отношении Джоани Крафт. Она была язвительной неудачницей, и мне хотелось превзойти ее и в этом году. Но потом Айзек одолжил у Ленни «шевроле бель эйр», и мы несколько часов колесили по Мемориальному бульвару Джорджа Вашингтона (прим.: бульвар длиной 40 км, который проходит вдоль южного берега реки Потомак от Маунт-Вернон, штат Вирджиния и на северо-запад до Маклина, штат Вирджиния). Дорога петляла на фоне густых зеленых лесов, которые тянулись на много километров вперед, а еще вершин холмов, возвышавшихся среди всей этой густой зелени. В этом районе должны были строить государственный парк, но в тот день было немного пасмурно, и дорога была почти пустой. Это был идеальный полдень. Айзек припарковался в месте, где в ряду деревьев был просвет, спрятав «бель эйр» за свисающими ветвями, стелющимися до земли. Я покраснела, вспомнив, как мы провели следующие несколько часов, спрятавшись за зеленью. Под пение птиц, и ветерок, проникающий через открытые окна.

Весь день я не думала ни о Джоани Крафт, ни о наших заплывах. Айзек целовал мою шею, цитировал Зору Нил Херстон (прим.: американская писательница-афроамериканка, автор четырёх романов и пятидесяти опубликованных рассказов, фольклористка и антрополог, более всего известная как автор романа «Их глаза видели Бога»), объясняя мне с помощью своего рта и пальцев, что, по его мнению такое, когда «любовь заставляет твою душу выбраться из своего укрытия». Он любил ее творчество, и я тоже, и мы напитывались текстами Херстон, медленными, медоточивыми нотками голоса Билли Холидей (прим.: американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения), исполнявшей свои тексты по радио, ароматом пота и нежностью друг друга в той машине. Были только Айзек, я, и звук его сердца, бьющегося у моего уха, когда мы смотрели, как фиолетовое небо становится черным.

— Итак… — произнес Райан, и в интонации его голоса был завуалирован вопрос. — Вероятно, парень все-таки есть.

Его смех был слегка поддразнивающим, и я знала, что меня будут донимать без устали. Мы обошли фонтан у главного корпуса кампуса и приблизились к скамейкам в парке — шеренге из тринадцати лавок, символизирующих величайшее достижение Линкольна (прим.: 1 февраля в 1865 году президент США Авраам Линкольн подписал резолюцию конгресса о внесении 13-й поправки в Конституцию США об отмене рабства). Именно на тринадцатой скамейке я сидела под пристальным взглядом Райана, ожидавшего от меня подробностей.

— Я его знаю?

Райан положил руку позади меня на скамейку, а я сосредоточилась на двух голубях, летающих между брызгами воды из фонтана напротив нас. День был теплее, чем положено для начала лета, но дул ветерок, который делал это терпимым.

— Нет, если только ты не знаком с бригадой уборщиков в библиотеке.

Улыбка Райана померкла, и он вскинул бровь.

— Бригада уборщиков?

Я кивнула, молча призывая его к обличительному вопросу.

— В том смысле, что он уборщик?

Еще один кивок, и мой брат замолчал.

Он знал, что это значит. В университете было не так много белых мужчин, выполняющих работу по обслуживанию. В рамках своей культурной политики университет сделал возможным зачисление на работу по программе «работа-учеба» и даже предлагал аудиторные занятия своим сотрудникам, которые хотели совершенствоваться настолько, чтобы стать полноценными студентами. Абитуриенты любой расы могли субсидировать свое обучение, устраиваясь в университет на работу. Ленни был одним из таких студентов, и Айзек тоже работал над этим, намереваясь поступить в Линкольн в следующем семестре. Ему осталось только доработать свое заявление и поработать над вступительным эссе. Но было общеизвестно, что многие должности в сфере обслуживания среди студентов занимали чернокожие учащиеся.

Одно дело, что моя семья выступала за равенство — так было всю мою жизнь. Моя еврейская мама была свидетелем того, как всю ее семью уничтожили в концентрационных лагерях, а отец был одним из солдат, освобождавших ее лагерь. Они не прощали нетерпимость. Именно поэтому посвятили себя работе над гражданскими правами. Но их единственная дочь, их маленькая девочка, влюбленная в чернокожего мужчину? В Вашингтоне, в разгар кампании за гражданские права? Что ж. Я не представляла, как они отреагируют. Чем дольше тянулось молчание Райана, тем больше я чувствовала неловкость за свою веру в то, что то, кем является мой возлюбленный, не имеет никакого значения для моей семьи.

Спустя, казалось, несколько часов, Райан уселся поудобнее, присоединившись ко мне в моем рассеянном внимании к голубям и их нырянию в фонтан. Когда он заговорил, его внимание оставалось приковано к птицам.

— Он хороший человек, Райли?

Затем он поднял руку, останавливая меня, прежде чем я успела ответить.

— Что я говорю? Конечно, хороший. Ты бы не влюбилась в какого-нибудь придурка.

— Нет, — подтвердила я, уже почти признавшись в том, что сблизило нас с Айзеком, но это подняло бы на поверхность отвратительное поведение Трента, как раз в решающий момент принятия Закона об избирательных правах. — Нет, я не могла бы быть ни с кем, кроме хорошего человека.

Я сделала паузу, повернувшись лицом к брату, а он посмотрел на меня, и его лицо расслабилось, когда я улыбнулась.

— Он… он заставляет меня чувствовать себя защищенной, Райан. И делает меня чертовски счастливой.

У меня не было слов, чтобы объяснить брату тысячи мелочей, которые Айзек делал, заставляя меня смеяться и думать о самых разных вещах. Я лишь могла рассказать Райану о том, что наши разговоры продолжались часами, еще даже до того, как он впервые поцеловал меня. А еще о том, что он спрашивал меня, что я думаю по тем или иным вопросам, и на самом деле выслушивал мои ответы. О том, что он говорил мне то, что действительно думает, и не пытался переубедить меня, когда наши мнения расходились. Мы вместе читали в библиотеке, когда поблизости никого не было. Иногда он вслух зачитывал страницу за страницей своим звучным, рокочущим голосом, и для меня это звучало как рай. Айзек любил держать меня за руку, даже когда мы шли по улице, несмотря на то что его мизинец, обвитый вокруг моего, привлекал внимание совершенно незнакомых людей. Он заставлял меня смеяться, размышлять, и мне хотелось верить, что я делаю то же самое с ним. Но Райану, похоже, не нужно было знать ничего из этого. Райан любил меня. Он был моим самым близким в целом мире другом, и вероятно, мог видеть, что я действительно счастлива. Прилив эмоций озарил мое лицо.

— Ну что ж, — наконец сказал он, широко улыбаясь, и его глаза снова засияли от смеха. — Это все, что имеет значение, не так ли?

Голуби улетели, но мой брат не обратил на это внимания и стал качать головой, словно вопросы, которые у него накопились потеряли малейший смысл. Райан легонько толкнул меня в плечо — игривый жест, который он делал всегда, когда хотел поддразнить меня.

— Представьте себе, моя младшая сестренка влюбилась. Чудеса, да и только.

— Очень смешно.

Он встал, беря меня за руку и уводя прочь от скамьи и фонтанов.

— Как знать, возможно, однажды и тебе повезет, и ты встретишь кого-нибудь, — сказала я.

— Ни за что, сестренка. Даже один влюбленный О'Брайант — это больше, чем может выдержать этот город.

Телефон не переставал звонить на протяжении целой недели. Лето все еще продолжалось, но Трент не спешил двигаться дальше. Близился август, и стало известно, что президент собирается подписать закон «Об избирательных правах». Это означало, что Трент потеряет рычаг, который удерживал меня от того, чтобы объявить моей семье и всему миру о причинах нашего разрыва. Прошел почти месяц с тех пор, как он ударил меня. И с того момента, как Айзек впервые поцеловал меня. Тренту не было смысла быть таким настойчивым, но он не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. Его имидж был для него важнее всего, и, как большинству задир, ему было все равно, кто может пострадать, лишь бы добиться своего. Я, вполне возможно, была единственной, кто когда-либо говорил ему «нет», и была уверена, что его тщеславие не смирилось с этим даже месяц спустя.