В толпе у лекарских палаток я поймал взглядом Кайру. Она не аплодировала. Она смотрела на меня поверх голов спокойно и внимательно, как смотрят на цифру, которая опять не сошлась, и что-то прикидывала. Я убрал и это в стопку. Стопка у меня за этот турнир выросла в солидный архив, который нужно будет разбирать. Небо, почему во всех мирах сборище аристократов — это тот ещё змеиный клубок?

Телефон в кармане дрогнул, один раз, коротко. Я глянул позже, уже в проходе: сообщение с чистого номера, всего два слова, и от них мне стало на душе безумно тепло. «Горжусь тобой». Где-то в столице Мира смотрела трансляцию, считала мой проигрыш вместе со всеми и, зная её, единственная на свете уже прикидывала, кому и зачем этот проигрыш был продан. Ничего, солнце. За ужином расскажу. Теперь у нас накопилось на очень длинный ужин.

Вейл нашёл меня в подтрибунном проходе, когда праздник уже перекатился на плац и здесь стало пусто. Опять пусто. У этого человека вокруг всегда образовывалась пустота нужного размера, и я начинал думать, что это не привычка, а профессия.

— Красивый проигрыш, господин Доу, — сказал он негромко, для одного меня. — Особенно нога. Я почти поверил.

Почти. Значит, не поверил ни на грош.

Я молчал и ждал продолжения, потому что продолжение шло, я слышал его приближение так же ясно, как слышат шаги в пустом коридоре. Человек, который раскусил липу, не сообщает об этом просто из вежливости. Он сообщает, чтобы ты знал: то, что ты считал своей тайной, лежит у него в кармане.

Вейл встал напротив и посмотрел на меня иначе, чем смотрел до сих пор. Всю нашу короткую историю он глядел на меня с ленивым удовольствием коллекционера. Сейчас лень ушла целиком, и то, что осталось под ней, разглядывало меня без всякого удовольствия, деловито и внимательно, как разглядывают инструмент перед работой.

— Через три дня у вас дуэль с бароном Крампфом, — сказал он. — И мне нужно, чтобы он умер.

Проход был пустым, и слова в нём не отражались. Они просто повисели немного и осели.

— Глядя на то, как вы сражаетесь, я вижу, что вы сможете его убить, и мне даже не придётся вам особо помогать. — Он говорил ровно, без нажима, тем же скучным голосом описи, каким перечислял моё досье в судейской. — Собственно, вы уже начали. Нога была написана не для трибун, господин Доу, и не для прессы. Она была написана для одного жирного охотника на людей, который не выходит на бой, не проверив известную слабость. Я прочёл ваше письмо. Оно хорошее. Но мне нужно, чтобы это было красиво. Убей его красиво — и увидишь, что Марк Вейл не только много требует, но и даёт не меньше.

Вот теперь я понял, за что заплатил на самом деле.

Я думал, что продал ему поражение и купил крышу. Я ошибся в товаре. Поражение он покупал не ради моего досье и даже не ради проверки, гнусь ли я. Он покупал бойца, который согласился лечь по приказу, потому что боец, который лёг по приказу, поднимется по приказу тоже. Проверка была не на характер. Проверка была на управляемость перед тем, как выдать заказ.

И письмо барону, которое я писал своей кровью и своим унижением, он прочёл первым. Мой план не отменили. Мой план присвоили.

Где-то глубоко внутри меня поднялась дикая ярость. Я помнил это ощущение. Годы назад, в прошлой жизни, мне уже вручали задание таким тоном. Тогда у меня на шее ещё оставались следы от ошейника, а на спине — следы плети, и человек, отдававший приказ, тоже не сомневался, что я его выполню.

Он не ошибся, кстати. Я его выполнил, а через десять лет он выблёвывал свои внутренности, умоляя его спасти, а я стоял и смотрел на то, как он медленно умирает.

— По кодексу простолюдину, вызванному благородным, секундант не положен, — продолжал Вейл, и в голосе его появилась почти отеческая деловитость. — Вы это, полагаю, уже выяснили. Но личный ученик имеет право на присутствие наставника, а наставник имеет право следить за соблюдением правил. Я позабочусь, чтобы вам никто не мешал выполнить свою задачу, Алекс Доу. Ни секунданты барона, ни его люди на трибунах, ни те, кто захочет уточнить регламент в неудобный момент.

— А если я откажусь?

Спросил я скорее по привычке, потому что ответ на этот вопрос он уже показал мне в судейской, в деревянной коробке, в слое соли.

Вейл улыбнулся. И в этой улыбке не было ни угрозы, ни давления, только спокойная уверенность человека, который правильно оценил товар и знает, что товар это понимает.

— Вы не откажетесь. Вы собирались убить его ещё до нашего разговора. — Он поправил полу плаща, и потёртые ножны на боевой подвеске снова ушли из виду. — Разница между нами, господин Доу, только в одном. Вы полагали, что делаете это по своей воле.

Он шагнул мимо меня и на ходу, не оборачиваясь, добавил то, ради чего, кажется, и затевал весь разговор:

— Через три дня мне нужна смерть барона Крампфа. Что вы будете делать с его племянником, мне откровенно плевать.

Шаги отдалились и стихли. Я стоял в пустом проходе, слушая, как за стеной ревёт праздник в мою честь, и держал в руках кубок, который мы взяли своими руками, стипендию, которую взяли ею же, место личного ученика ректора и заказ на убийство.

Первые две вещи мне никто не давал. Вторые мне пришлось взять потому, что у меня не было выбора.

Голос Вейла догнал меня уже от поворота, негромкий и почти ласковый.

— Добро пожаловать в мой мир, ученик…