Кроме нее, да еще, разумеется, Ар-Шарлахи, ступить в море так никто и не рискнул. Ведра передавали из рук в руки с превеликой осторожностью, пытаясь по возможности уберечься от брызг, но разве от них убережешься! Вскоре кто-то облил себе кисть руки, и работу пришлось прервать, потому что пострадавший закатывал глаза, хватал воздух ртом и в ужасе тряс мокрой пятерней. Хорошо хоть не кричал, дыхание сперло.
- Ну все теперь, - говорили ему с ухмылками. - Хваталка у тебя теперь бессмертная будет. Сам помрешь, а она еще того, поживет… На пальчиках побегает…
Глаза у шутников, однако, были тревожны. Тем не менее работа брала свое. Брызг боялись все меньше и меньше, а к вечеру уже кидали ведра с таким остервенением, что нитки сухой ни на ком не осталось.
- Горькая какая-то… - бормотали, слизывая капли с губ. - И соленая… Понятно, почему здесь ничего не растет…
На закате бочка в трюме была полна до краев. Ее закрыли дощатым диском и тщательно залили кромку смолой. Можно было пускаться в обратный путь, но Ар-Шарлахи предпочел дать наконец команде отдых. Никому, однако, не спалось. Подогретые двойной порцией вина, разбойнички выходили на палубу, некоторые даже слезали по веревочной лестнице на песок и бродили вокруг корабля. Но таких нашлось немного, слишком уж страшно было ночью у моря. Разбойничья злая луна сияла и дробилась в воде, чуть ли не лезла на берег.
- А я понял, - мрачно сообщил кто-то, видать, самый умный. - По этой дороге они на луну и уходят…
-Кто?
- Да мертвые. Потому их тут и нету…
Глава 38
УДАЧА КОНЧИЛАСЬ
Караван досточтимого Хаилзы не принимал участия в гибельном сражении при Ар-Нау. Гибельном для обоих противников. Еле отбившись от мятежников Ар-Аяфы, а затем и от мятежников Ар-Льяты, Хаилза разминулся с почтовой каторгой (что в ту пору было обычным делом), и поэтому указ государя, повелевающий всем караванам примкнуть к армаде, идущей покарать мятежную Пальмовую Дорогу, остался ему неведом. Собственно, это и спасло досточтимого. Предоставленный самому себе, он повел оба своих корабля по цветущим после неслыханного ливня пескам на Зибру, и нужно сказать, что подоспел вовремя. Мятеж в Зибре был, как известно, подавлен с особой жестокостью, и досточтимый Хаилза принял в этом далеко не последнее участие.
Человек, и ранее прославившийся беспримерным упрямством и беспощадностью к врагам, Хаилза усердствовал еще и потому, что надеялся загладить перед государем все свои предыдущие промахи. Надежды не оправдались. Когда очередной указ все же добрался до досточтимого, тот просто не поверил своим глазам. Указ предписывал не причинять вреда населению оазисов Пальмовой Дороги и уклоняться от стычек с мелкими бандами. Естественно, досточтимый не мог ничего знать ни об условии, которое поставил перед Улькаром Ар-Шарлахи, ни об угрозе вылить морскую воду на первом бархане.
А тут еще подоспело известие о гибели флота при Ар-Нау. Единственным утешением было то, что армада Харвы сгинула в песчаной буре, а стало быть, бесчестьем это никак считаться не могло. Конечно, обойди самум стороной место сражения, доблестная Харва разбила бы мятежников наголову.
После печального этого известия корабли караванного Хаилзы вместе с остатками флота Зибры двинулись по приказу к тени Ар-Нау. Жители оазисов, напуганные последними событиями, выходили навстречу войскам, изъявляли покорность, сами ломали храмы Четырех Верблюдов, проклинали мятежников, а то и просто их выдавали.
На первой стоянке караванный флота досточтимый Ритау послал к досточтимому Хаилзе своего человека с приказанием явиться немедленно. Насколько удалось выяснить у гонца, речь шла о выданном жителями бунтовщике и разбойнике, который в оправдание свое ссылался на знакомство с караванным Хаилзой. Весьма удивленный и встревоженный, тот немедленно направился к дому, где остановился досточтимый Ритау, и, войдя, узнал в пленнике своего недавнего союзника Шарлаха.
- Досточтимый! - радостно взвыл разбойник. - Скажи ты им, что никакой я не мятежник! Вот! - крикнул он, обращаясь к Ритау, слушавшему его с надменным безразличием. - Пусть сам досточтимый Хаилза скажет! Я же в его караване был! Я сам с мятежниками дрался!..
На багровом лбу Хаилзы вздулась тугая жила.
- Дрался? - рявкнул он, несколько озадачив этой своей вспышкой досточтимого Ритау. - Это ты называешь - дрался? Тр-рус! Бежал, как песчаный заяц!
- Так а что мне оставалось делать? - Шарлах истово прижал к груди волосатые лапы. - Ар-Маура начал по тебе из катапульты садить! А у меня - почтовик! Ни тарана, ни вооружения, ничего… Куда ж мне было против боевых кораблей-то?..
Досточтимый Ритау, изумленно задрав левую бровь, переводил взгляд с караванного на разбойника и обратно.
- Так, - желчно вымолвил он наконец. - Насколько я понял, досточтимый, этот мерзавец и впрямь был у тебя в подчинении. Что ж, не смею вмешиваться в ваши дела. Отдаю тебе этого молодца, и разбирайся со своими бывшими союзниками сам.
Досточтимый Хаилза лишь скрипнул зубами. С караванным флота Зибры он не ладил давно. Если бы не последний указ государя, Хаилза не колеблясь вздернул бы Шарлаха на рее, однако, будучи приучен к военному порядку, ограничился тем, что, сковав, поместил негодяя в трюм «Саламандры».
А через несколько дней их догнал почтовик из Харвы с указом, адресованным лично досточтимому. Хаилзе надлежало выйти из подчинения Ритау, двинуться в направлении тени Ар-Кахирабы и поджидать там двухмачтовик «Самум», ведомый караванным (досточтимый выпучил глаза) Шарлахом. Сопроводить его до Харвы с почестями, а главное - доставить в целости и сохранности…
Медленно свернув пергамент с подписью государя, досточтимый Хаилза почувствовал, что еще один такой указ - и он просто сойдет с ума.
Провианта у моря достать было негде, поэтому Ар-Шарлахи намеревался тронуться в обратный путь, как только рассветет. Однако утром ему доложили неприятную новость. Некий Лерка (Ар-Шарлахи даже не смог вспомнить, о каком из разбойничков идет речь) ночью, то ли выпив лишнего, то ли из безрассудной храбрости, а может, желая окунуться и стать бессмертным, забрел в воду, где его, по всей вероятности, и накрыла волна повыше других. Тело вынесло на мокрый песок, но сторожевые приняли его поначалу за пригорок пены и сообразили, в чем дело, только на рассвете.