За его спиной маячили двое солдат с автоматами наперевес. Они держали оружие наготове, но в палатку не входили.

Офицер сделал шаг вперёд, остановился в двух метрах от меня, внимательно разглядывая. Я смотрел в ответ, не отводя взгляда. В палатке повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом двигателей и моим собственным дыханием.

— Du… — начал он по-немецки, потом осёкся, перешёл на русский, с сильным акцентом, но вполне понятный: — Ты должен быть мёртв.

Я промолчал.

— Тебя вытащили из танка, — продолжил он, делая ещё один шаг. — Ты не дышал. Пуля… осколок… — он ткнул пальцем себе в грудь, в то место, куда пришёлся удар. — Здесь было ранение. Смертельное. Мои люди видели. Я сам видел.

Я по-прежнему молчал, только смотрел на него.

Он выдержал паузу, ожидая ответа. Не дождался. Тогда он обошёл меня по кругу, разглядывая, как экспонат в музее. Я чувствовал его взгляд спиной, но не оборачивался.

— Кто ты? — спросил он наконец, остановившись прямо передо мной. — Что ты такое?

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и офицер это заметил. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но он быстро взял себя в руки.

— Отвечай, — сказал он жёстче. — Или мои солдаты заставят тебя говорить.

Я посмотрел на солдат за его спиной. Молодые, напуганные, сжимающие автоматы так, что побелели костяшки. Они боялись меня. Боялись того, кто должен был быть мёртв, но сидел перед ними и улыбался.

Офицер наконец остановился напротив, и замер, глядя на меня. В его глазах я видел борьбу — между профессиональным интересом, желанием получить информацию и суеверным ужасом перед чем-то, что не укладывалось в его картину мира.

— Ты не боишься смерти? — спросил он тихо.

Я рассмеялся.

— Смерти? — переспросил я. — Я уже умирал сегодня. И вчера. И позавчера. И каждый раз вставал. Так что нет, герр офицер, смерти я не боюсь.

Офицер побледнел. Отступил на шаг, потом ещё на один. Солдаты за его спиной зашевелились, явно готовые в любой момент открыть огонь.

— Was zum Teufel… — пробормотал он по-немецки.

Я сидел, глядя на него, и ждал. Что они сделают? Пристрелят снова? Попытаются выведать секрет? Отправят в тыл, к каким-нибудь специалистам?

Но вместо этого офицер взял себя в руки, одёрнул мундир и сказал, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

— Мы ещё поговорим. Я вернусь.

Он вышел, бросив на ходу короткое приказание солдатам. Те остались стоять у входа, не сводя с меня глаз. Я сидел, прислонившись к рельсе, и смотрел на колыхавшийся от ветра полог.

Мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Ладно солдаты, для них приказ командира — закон. Может, им сказали, что это какой-то важный труп. Мало ли. Фрицы вообще помешаны на всякой мистике, на древних артефактах, на сверхчеловеках. Слышал когда-то что у них целые институты работали, искали чашу Грааля, копьё судьбы, всякую подобную чушь. Солдаты вполне могли удовлетворится подобным объяснением. Но офицер-то должен быть в курсе? Тем более он сам сказал, что видел моё тело, что ранение было смертельным. И при этом он выглядел искренне потрясённым, когда увидел меня живым.

И тут меня кольнуло. А где полковник фон Штауффенберг? Если бы он был здесь, в этом лагере, если бы он рассказал своим о том, кто я, офицер был бы готов. Ну, насколько можно быть готовым к такому. По крайней мере, не смотрел бы на меня как на выходца с того света.

Значит, полковника здесь нет. Или он есть, но молчит. Или его заставили замолчать.

Я вспомнил допрос немца, Ганса. Тот сказал, что о полковнике ничего не слышно, что он редко появляется. Тогда я подумал — жив, и ладно. А теперь… Теперь картина складывалась иная.

И бомбардировщики. Я своими глазами видел, как они шли на периметр. Если бы полковник сдержал слово, заходили бы с другой стороны, целясь туда, куда мы договаривались.

Значит, договорённости больше нет. Полковник либо передумал, либо его заставили передумать. А может, его просто убрали, заменили на кого-то более покладистого.

Я повёл плечами, проверяя, насколько крепко меня приковали. Наручники сидели плотно, рельса вбита глубоко — не выдернуть. Но если перекинуть цепь через верх…

Пытаясь встать, я оперся на рельсу. Ноги слушались плохо, но я заставил себя подняться. В палатке было темно, солдаты снаружи меня не видели — полог плотно закрыт. Потянулся… Но нет, роста не хватает.

Я огляделся в поисках чего-нибудь, что могло помочь.

В углу стоял деревянный ящик. Я подтянул его ногой поближе, стараясь не шуметь. Встал на него. Теперь роста хватало. Я перекинул цепь через верх рельсы — есть! Руки оказались передо мной. Наручники конечно никуда не делись, но всё равно, так было гораздо лучше.

Я осмотрел палатку. Вход охраняется, но сзади… нащупав в темноте какой-то острый обломок металла — то ли часть какого-то инструмента, то ли просто железяку, я, не раздумывая, полоснул по брезенту. Не то чтобы надеялся сбежать, это выглядело очень малореально, но не попробовать не мог.

Ткань поддалась с противным треском. Прорезав небольшую дырочку, я осторожно выглянул.

Сзади, метрах в пяти, стояла ещё одна палатка, поменьше. Солдат поблизости не было.

Я опустился на колени, приподнял край брезента и подлез под него. Солнце стояло высоко, слепя глаза после полумрака палатки. Я зажмурился на секунду, привыкая к свету.

Осмотрелся. Лагерь жил своей обычной жизнью. Слева, метрах в тридцати, группа солдат грузила какие-то ящики в грузовик. Они переговаривались, курили, не подозревая, что в двух шагах от них беглый пленник. Справа темнели ряды техники — несколько грузовиков, пара полевых кухонь, цистерна с водой. Ничего серьёзного, никаких танков или бронемашин, только грузовики. Обычный тыловой лагерь.

Вопрос куда податься не стоял, ответ был очевиден, по причине отсутствия выбора. Я выдохнул и, пригибаясь, перебежал к ближайшему грузовику. Добежал, прижался к колесу, перевёл дух. В кузове, накрытые брезентом, угадывались очертания ящиков.

Выбора всё так же не было. Я подпрыгнул, ухватился за борт и, подтянувшись на руках, перевалился внутрь. Забился в самый угол, за ящики, накрылся сверху куском брезента. Теперь меня не видно, если только специально не начнут шарить.

И вовремя.

Через минуту в лагере началась кутерьма. Сначала крики — где-то со стороны палатки, откуда я сбежал. Потом топот, лязг оружия, выкрики команд. Солдаты забегали, засуетились, начали прочёсывать лагерь.

— Er ist geflohen! — орал кто-то. — Sucht ihn! Er kann nicht weit sein!

Я вжался в ящики, стараясь дышать как можно тише. Немцы носились по лагерю, пытаясь понять куда делся оживший мертвец. Несколько раз кто-то подходил к моему грузовику, заглядывал в кузов, но я был глубоко, под брезентом, и солнце слепило глаза заглядывавшим, не давая разглядеть детали в тени.

Суета продолжалась долго. Я потерял счёт времени, но, навскидку, прошло не меньше часа. Постепенно шум стихал, голоса удалялись. Видимо, решили, что я просто исчез, что вполне соответствовало моему чудесному воскрешению. Ну а что, ожил — хоть это и нереально, и исчез, так же без всякой логики.

Наконец стало совсем тихо. Я уже начал думать, что пересижу здесь до вечера, а там, под покровом темноты, попытаюсь уйти, как вдруг машина качнулась, и я услышал, как хлопнула дверца кабины. Кто-то сел за руль.

Мотор взревел, грузовик дёрнулся и, набирая ход, куда-то поехал.

Я замер, не понимая, что происходит. Куда? Зачем? Может, это обычный рейс снабжения? Или лагерь сворачивают?

Грузовик трясло на ухабах, ящики вокруг меня гремели и подпрыгивали. За бортом мелькала степь, изредка проносились силуэты других машин, палаток, солдат.

Я приподнял край брезента и осторожно выглянул в щель. Сзади, метрах в тридцати, шёл ещё один грузовик — точно такой же, но с открытым кузовом. В нем, прямо на ящиках, сидели солдаты с автоматами на коленях. Они курили, переговаривались, смеялись.

Прыгать нельзя. Если я сейчас вывалюсь на ходу, они меня заметят и тупо расстреляют. И что делать?