— Откуда у вас столько войск? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо.

Генерал усмехнулся. Усмешка вышла довольной, почти гордой.

— Оттуда, — он махнул рукой на восток, туда, где за холмами начинались леса и перевалы. — Ты думаешь, мы такие идиоты, чтобы тащить всё у вас под носом? Чтобы вы считали наши колонны, засекали направления, готовили засады? Нет. Вот, смотри.

Он повернулся и направился к другому столу, стоявшему в углу блиндажа. Я пошёл за ним, солдаты двинулись следом, но генерал махнул им — оставьте.

На столе лежала карта. Не рукописная схема, а настоящая, типографская, с координатной сеткой и подробными топографическими знаками. Масштаб — километр в сантиметре, не меньше. Я узнал эти места: станица, река, лесные массивы, дороги. И на всём этом, поверх чётких линий, были нанесены пометки — красным, синим, чёрным.

Я склонился над картой, вглядываясь.

Красные стрелки, толстые, жирные, тянулись с востока. Они шли по реке, но выгружались гораздо раньше, и обходили станицу широкой дугой, уходя далеко на юг. Там, в лесистой части, были отмечены склады, базы, временные лагеря. Синие линии обозначали пути снабжения, чёрные кресты — места накопления техники. То же что мы приняли за переброску войск, было лишь маленьким ручейком в общем потоке.

Я смотрел и не верил своим глазам. Пройти в обход, через Башкирские леса и перевалы, которые мы считали непроходимыми, но как такое возможно?

— Видишь? — голос генерала звучал почти доброжелательно.

Я молчал. В голове крутилась одна мысль: как мы могли так ошибаться? Как проглядели? Все эти засады, налёты, разведка — всё было направлено не туда. Мы фактически били по пустому месту, а они накапливались у нас за спиной.

— Вы следили не за той дорогой, — подтвердил генерал мои мысли. — И теперь у вас нет шансов.

Я выпрямился. Посмотрел на дым над станицей, на всполохи огня, на чёрные столбы, поднимающиеся к небу. Внутри было пусто. Только тишина. И где-то далеко, в самой глубине, тихий, едва слышный голос: «Не сдавайся. Не смей». Но как? Как не сдаваться, когда всё потеряно?

Генерал подошёл к столу, достал из ящика бутылку и два стакана. Налил мутноватую жидкость, один стакан протянул мне.

— Выпей, — сказал он почти дружелюбно. — Тебе станет легче.

Я покачал головой.

— Не хочу.

Он не стал уговаривать. Просто кивнул солдатам. Те подошли, схватили меня за плечи, запрокинули голову. Генерал взял стакан и влил мне в рот жидкость. Я пытался не глотать, давился, но часть всё равно попала внутрь. Вкус был отвратительный — сладковатый, с привкусом трав.

— Отпустите, — бросил генерал.

Солдаты отошли. Я стоял, согнувшись, пытаясь откашляться. Но уже через минуту почувствовал странное тепло, разливающееся по телу. Страх уходил, напряжение спадало, мысли становились вязкими, тягучими, как мёд. Генерал смотрел на меня внимательно, изучающе.

— Все вон, — сказал он негромко. Офицеры, радисты, солдаты — все быстро покинули блиндаж. Мы остались вдвоём.

— Садись, — он указал на стул.

Я сел. Сознание плыло, но я ещё держался.

— Рассказывай. — сказал он просто.

И я рассказал. Слова лились сами, без сопротивления. Я рассказал про первую смерть, про Аню, про укол. Про то, как очнулся, как понял, что теперь всё иначе.

Генерал слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, потом спросил:

— Где сейчас это существо?

— Не знаю, — ответил я.

Он кивнул, обдумывая.

— Мы будем искать, — сказал он наконец. — Вместе. Ты пойдёшь с нами, покажешь. А пока мы ищем, станица останется в кольце. Никто не войдёт, никто не выйдет. Но и стрелять мы не будем. Найдём существо — сразу уйдём. Все. Навсегда.

Я смотрел на него, и сквозь туман в голове пробивалась мысль: ловушка. Он не уйдёт. Он просто использует меня, чтобы найти источник, а потом всё равно сожжёт станицу.

— Хорошо, — вслух сказал я.

Генерал улыбнулся. Холодно, как акула. Он уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но вдруг замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись сначала недоумением, потом — настоящим, неконтролируемым ужасом. Глаза его расширились, побелели, челюсть отвисла. Он смотрел куда-то мне за спину, на вход в блиндаж.

Я обернулся.

На пороге стоял фон Штауффенберг.

В чистой форме. Идеально выглаженной, с иголочки, и начищенными до блеска сапогами. Ни следа от побоев, ни синяков, ни ссадин. Лицо было спокойным, даже надменным — точно таким, каким я запомнил его при первой встрече. Только глаза… глаза горели каким-то холодным, потусторонним огнём.

В правой руке он держал пистолет. Вальтер, кажется. Ствол был направлен прямо в грудь генерала.

В блиндаже, несмотря на работающие рации, повисла тишина, а само время, как бы это не выглядело, остановилось.

— Эрнст… — выдохнул генерал, не переходя на немецкий. Голос его сорвался на хрип. — Этого не может быть. Я видел… я сам видел…

— Видел, — так же по-русски, спокойно подтвердил фон Штауффенберг. — Я тоже видел. Свою смерть. Это было… поучительно.

Он сделал шаг вперёд, и генерал отшатнулся, упёршись спиной в стол. Карты посыпались на пол, стакан с остатками вина опрокинулся.

— Но вы же… вы были мертвы! — голос генерала дрожал, как у нашкодившего мальчишки. — Пуля в голову! Мы все видели!

— Да, — кивнул полковник. — Пуля в голову. Весьма неприятное ощущение, доложу я вам. Но, как вы теперь понимаете, недостаточное.

Он подошёл ближе. Теперь между ними было не больше двух метров. Генерал смотрел на пистолет, на лицо полковника, на его чистую форму, и не мог поверить своим глазам.

— Вы… вы тоже? — прошептал он, косясь на меня.

— Я тоже, — подтвердил фон Штауффенберг. — Благодаря вам, кстати. Ваш эксперимент удался. Кровь этого человека… она работает. Я умер и воскрес. И теперь, как видите, чувствую себя превосходно.

Генерал судорожно сглотнул. На лбу его выступила испарина.

— Послушайте, Эрнст, — заговорил он быстро, заискивающе. — Мы можем договориться. Всё, что вы хотите — любые должности, любые ресурсы. Мы вместе… мы вместе можем править этим миром. Эта кровь, эта способность — мы будем богами!

Фон Штауффенберг усмехнулся. Усмешка вышла холодной, презрительной.

— Богами? — переспросил он. — Вы хотите стать богом, герр генерал? Что ж, у вас будет такая возможность.

Он поднял пистолет, целясь прямо в лоб генералу.

— Найн! — закричал тот, вскидывая руки и наконец переходя на немецкий!

Выстрел был коротким, сухим, почти негромким. Генерал дёрнулся, взмахнул руками и рухнул на пол, заливая кровью разбросанные карты.

Фон Штауффенберг опустил пистолет, посмотрел на меня. В глазах его, холодных и спокойных, не было ни торжества, ни сожаления.

— Вы как? — спросил он, подходя ближе. — Держитесь?

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался, действие дурмана усиливалось. Из горла вырвалось только какое-то мычание. Полковник наклонился, заглянул мне в глаза.

— Наркотик, — констатировал он. — Понимаю.

Он выпрямился, подошёл к двери и крикнул в темноту:

— Майор! Зайдите!

Тот вбежал в блиндаж через мгновение, и увидев тело генерала, замер, но тут же взял себя в руки.

— Ваше превосходительство? — спросил он, глядя на фон Штауффенберга.

Фон Штауффенберг улыбнулся. Широко, почти дружелюбно. Только глаза оставались холодными, как лёд.

— Прикажите начать штурм, — сказал он. — Немедленно. Полный, тотальный штурм. Всё, что у нас есть — в бой.

Майор моргнул, бросил быстрый взгляд на труп, на меня, снова на полковника.

— Но, ваше превосходительство… генерал приказал…

— Генерала больше нет, — перебил фон Штауффенберг. — Теперь здесь командую я. Выполняйте.

Майор козырнул и выбежал. Через несколько секунд за стенами блиндажа началась суматоха: крики, топот, рёв моторов.

Фон Штауффенберг повернулся ко мне, подошёл ближе. Присел на корточки, заглянул в глаза.