Аня проплыла мимо, держа за руки детей. Дед из болотного мира опирался на свою палку и качал головой. Ротмистр стоял навытяжку, отдавая честь. А молодой… молодой сидел в кресле с развороченной осколками грудью, глядя в пустоту своими пустыми, остановившимися глазами.

Всё это кружилось, вертелось, смешивалось в один безумный хоровод. Я проваливался в эту воронку, теряя себя, теряя время, теряя реальность.

А потом круговерть остановилась. Образы замерли, растаяли, и передо мной в темноте возник ОН.

Твареныш.

Он сидел, поджав под себя длинные, неестественно вывернутые лапы. Его тело, покрытое хитиновой бронёй, отливало тёмным, маслянистым блеском. Огромный, размером уже с некрупного слона, он возвышался надо мной, как чёрный монумент. Голова его была чуть наклонена, и два больших, прищуреных глаза смотрели прямо на меня. В них не было ни злобы, ни агрессии, ни даже любопытства — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие существа, которое находится вне времени, вне жизни и вне смерти.

Он просто сидел и смотрел. Одна лапа медленно, почти лениво, почесывала другую — по хитиновой броне шёл сухой, шелестящий звук.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Помоги! — закричал я. Голос сорвался на хрип, но я продолжал кричать, захлёбываясь словами. — Я знаю, ты можешь! Ты можешь всё! Помоги им! Помоги станице! Сделай что-нибудь!

Твареныш не шелохнулся. Только продолжал смотреть на меня своими огромными, спокойными глазами. И медленно, ритмично почесывался.

— Ты слышишь меня? — заорал я. — Там люди гибнут! Люди! Ты можешь их спасти! Ты же…

Я очнулся.

Рывком, как выныривают из ледяной воды. Вокруг грохотали пушки, ревели танки, выли моторы. Земля дрожала под ногами. Я лежал на земле, скованный наручниками, и надо мной нависало серое, затянутое дымом небо.

Я повернул голову. И замер.

В двадцати метрах от меня, сидел Твареныш. Огромный, чёрный, покрытый хитиновой бронёй, поблёскивающей в отсветах пожаров. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел туда, где полыхала станица.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Он не исчез. Я ущипнул себя за руку — больно. Я жив. Он реален.

С трудом, опираясь на локти, я приподнялся. Наручники впивались в запястья, но я кое-как встал на колени, потом, шатаясь, поднялся на ноги. Твареныш даже не обернулся. Он сидел, глядя на станицу, и в его позе не было ни угрозы, ни готовности к действию. Только созерцание.

Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигался. Я протянул руки — скованные, дрожащие — и коснулся его брони. Холодная. Гладкая. Настоящая.

— Ты здесь, — прошептал я. — Ты всё это время был здесь.

Твареныш медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, огромные, чёрные, смотрели прямо в душу. И в них не было ничего. Только бесконечное, бездонное спокойствие.

Где-то за спиной ревели танки. Станица горела. А я стоял перед существом, которое могло всё изменить, и не знал, что делать.

Неожиданно для себя я взмыл в небо.

Нет, не сам. Моё тело так и осталось стоять рядом с Тваренышем, скованное наручниками, шатающееся от слабости. Но что-то другое — дух, душа, просто взгляд — отделилось от меня и поднялось вверх, набирая высоту. Сначала я видел себя сверху: маленькую фигурку у подножия холма, чёрный силуэт Твареныша, дымящиеся воронки вокруг. Потом холм ушёл вниз, и передо мной распахнулась вся панорама битвы.

Я мог приближать и отдалять картинку, как в кино. Мог заглянуть в любой окоп, в любой танк, в голову любому солдату. И я смотрел. Я видел всё.

Обер-ефрейтор Курт Майер, наводчик «Тигра», прильнул к прицелу. В перекрестии — очередной блокпост на окраине станицы. Странное сооружение: сарай, обшитый листами ржавого железа, груды покрышек, мешки с песком.

— Панцер, фойер! — рявкнул командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рыкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель. Сарай разлетелся в щепки, взметнув в небо фонтан обломков и пыли. Курт даже не вздрогнул. Работа.

— Вперёд! — скомандовал командир.

«Тигр» лязгнул гусеницами, пополз через развалины. Вокруг свистели пули, цокали по броне. Курт знал: русские стреляют из всего, что у них есть. Но «Тигру» их потуги как слону дробина.

Они выползли на первую после линии укреплений улицу. Впереди, метрах в ста, суетились фигурки защитников. Курт поймал в прицел пулемётное гнездо — спаренный «Максим» на базе грузовика с обрезанной кабиной — нажал на спуск. Выстрел из пушки смел гнездо вместе с расчётом.

И вдруг «Тигр» дёрнулся, замер. Грохот, лязг, скрежет металла. Курта бросило вперёд, он ударился головой о прицел.

— Прямое попадание! — заорал механик-водитель. — Гусеница перебита!

Курт выглянул в смотровую щель. Из-за груды битого кирпича, метрах в тридцати, в них стреляла противотанковая пушка. Странная, незнакомая модель — не то сорокапятка, не то что-то переделанное из зенитки, с длинным стволом и самодельным щитком. Её расчёт — трое мужиков в камуфляже, с перекошенными от ярости лицами — лихорадочно перезаряжали.

— Разворачивай башню! — заорал командир.

Курт вцепился в маховики. Двигатель после попадания работал с перебоями, на малых оборотах — гидравлика почти не помогала, и башня двигалась мучительно медленно, будто вместо механизмов там была патока. Он крутил, обливаясь потом, чувствуя, как немеют руки. Восьмидесятимиллиметровая броня «Тигра» держала удар, но каждый новый снаряд отдавался глухим гулом, от которого закладывало уши.

Пушка выстрелила снова. Четвёртый снаряд взвизгнул рикошетом от борта, высек сноп искр. Курт уже ничего не слышал, кроме стука собственного сердца и приказов командира.

— Доворачивай! — рявкнул командир. — Ещё чуть-чуть!

Русские у пушки снова перезаряжали. Курт видел их лица в смотровую щель — перекошенные, злые, отчаянные. Один, тот, что наводил, что-то кричал, размахивая руками. Второй, молодой, совал в казённик новый снаряд. Третий, пожилой, с бородой, цедил сквозь зубы проклятия.

Курт дёрнул маховик в последний раз. Ствол «Тигра» наконец посмотрел прямо на пушку.

— Огонь! — заорал командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рявкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель с дистанции в тридцать метров.

От пушки не осталось ничего. Только чёрная воронка, груда искореженного металла и три тёмных пятна на земле, которые ещё секунду назад были людьми.

— Есть, — выдохнул Курт, откидываясь на спинку сиденья.

Сергей, в прошлом автомеханик, а теперь наводчик противотанковой пушки, вытер пот со лба. Руки дрожали, но не от страха — от адреналина. «Тигр» стоял в тридцати метрах, перегородив улицу. Он уже снял ему гусеницу — первый снаряд угодил точно в ленивец, и шестидесятитонная махина замерла, взрыкнув двигателем. Но зверь был ещё жив.

— Заряжай! — крикнул Сергей, не оборачиваясь.

Руслан, молодой парень о котором Сергей почти ничего не знал, сунул в казённик новый снаряд. Сергей прильнул к прицелу. «Тигр» разворачивал башню.

— Бей, Серёга! — заорал кто-то сзади, из окопа.

Сергей выстрелил. Снаряд ударил в борт, высек сноп искр, но даже не оставил вмятины. Башня продолжала вращение, ствол медленно полз в их сторону.

— Ещё! — заорал Сергей.

Руслан, матерясь сквозь зубы, забил новый снаряд. Сергей выстрелил снова. Тот же результат — рикошет, искры, и ни царапины на чудовищной броне.

— Да что ж ты за тварь такая! — выдохнул Сергей, уже понимая, что это конец.

Башня «Тигра» остановилась. Ствол смотрел прямо на них. Сергей видел через прицел чёрное жерло орудия, потом вспышку.

А потом ничего.

Семнадцатилетний Алексей сжимал автомат Калашникова, глядя на приближающуюся пехоту. Позавчера они убили его брата. Димку. Младшего, глупого, который полез в контратаку и нарвался на пулемёт. Алексей видел, как он падал, как кровь заливала пыльную землю.