Но ничего.

Я соглашалась на боль, слабость и ощущение, будто умираю, если всё это происходило наедине.

Иногда я так отчаянно убегала от образов, что вообще ничего не могла разглядеть как следует.

Оставались только эмоции. Ужас. И неизменно безжалостный конец тех безликих жертв. Но видение Саммер… Оно было очень ясным. Я не могла проигнорировать его, как игнорировала остальные.

Поэтому несколько дней назад приняла безумное решение: я должна попытаться это остановить.

Не дать видению сбыться.

Может, именно поэтому я и видела все эти несчастья?

Должна же была существовать какая-то причина.

Наверное, было глупо верить, что происходящее со мной могло иметь хоть какой-то положительный смысл.

Что, если я прислушаюсь к болезни и пойду по оставленным ею следам, она наконец даст мне спокойно жить.

А может, и нет.

Может, мне просто было суждено снова и снова умирать во сне в чужих телах — человеческой кожей и звериным мехом, — и бесконечно страдать.

Была причина или нет, так продолжаться не могло.

Поэтому я так сильно рисковала.

Боже, хорошо хоть таксист выполнил мои инструкции и не повёз меня ни в какую больницу.

Отец узнал бы об этом через считаные минуты.

Глядя на своё отражение, я коснулась грудины.

Болело.

Но я не знала, болело ли из-за меня самой — из-за физического доказательства того, что я ломаюсь, — или из-за чужих чувств, которые накапливались во мне во время видений.

Наверное, разницы не было. Факт оставался фактом: дела мои были паршивы.

Я взяла запасные линзы и вставила их. Снова карие. Как глаза моей матери. Как мои собственные при рождении. Раньше я могла носить их месяцами, прежде чем материал исчезал.

Теперь…

Я отвела взгляд от зеркала. Хотелось хотя бы раз в жизни почувствовать себя хорошо. Хорошо в собственной коже. Хорошо самой с собой.

Хотя бы просто посидеть в тишине, не ощущая, будто тысячи мыслей бомбардируют меня со всех сторон. Неужели я просила так много? Возможно.

Я вернулась в спальню и посмотрела на время. Было около полудня. Отец должен был вернуться на следующий вечер с конференции в Портленде, но это вовсе не означало, что я оставалась одна. Он всегда оставлял…

Дверь с силой задрожала. Кто-то пытался открыть её с другой стороны. Желудок перевернулся. После трёх безуспешных попыток всё стихло.

— Мисс Коваленко… Мне казалось, я достаточно ясно выразился насчёт запирания двери.

Этот голос. Этот проклятый голос заставлял внутренности неметь, а каждый мускул в теле — напрягаться.

Иван Демидов.

Для всех остальных — эффективный и сдержанный секретарь моего отца.

Для меня…

— А я была уверена, что достаточно ясно объяснила: это моё личное пространство.

Я услышала тот презрительный лающий звук, которым он смеялся. Этот смех намертво засел у меня в мозгу.

— Забавно. По очень многим причинам. Так ты мне не откроешь?

Я села на кровати.

— Нет.

Я знала, что через полчаса ему нужно быть в главном офисе.

И ещё знала: он всегда находил время и место, где я не могла его избежать.

— Уверена?

— Да. Если замок оказался недостаточно красноречив.

Наступила пауза.

— Как хочешь. Я запомню.

Он нарочно шагал по ковровому покрытию коридора так громко, чтобы я слышала, как удаляются его шаги.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и силой вытолкнуть из головы мысли о последствиях этого разговора.

Потом я опустилась на колени возле кровати и стала ощупывать доски пола, пока не нашла коммуникатор.

Даже когда я возвращалась в совершенно разобранном состоянии, всё равно помнила, что устройство нужно спрятать.

Я раскрыла потёртую крышку и с удивлением увидела новое сообщение.

Номер был незнакомым.

Сердце бешено ускорилось.

Дрожащими пальцами я открыла сообщение, хотя перед глазами слегка плыло.

СЕГОДНЯ В 21:00 В HANA ATELIER. ПРИХОДИ ОДНА. БЕЗ ФОКУСОВ И МАСКИРОВКИ.

Номер отправителя был скрыт, но я точно знала, кто это написал.

Чёрный Клык.

И они знали о танцевальной студии.

Кто-то из бара проследил за такси до зала?

Ничего страшного. Я предполагала, что могу показаться им подозрительной. Именно поэтому и взяла такси оттуда, а на обратном пути, когда пришла в себя достаточно, чтобы соображать, приняла меры предосторожности до самого дома.

— Получилось, — прошептала я. — У меня получилось.

Они меня выслушают.

Или убьют.

В любом случае этот груз наконец свалится с моих плеч.

Меня удивило, что даже после ондансетрона всё равно захотелось вырвать.

***

Доктор Доминик Драммонд с облегчением выдохнул, глядя на экран компьютера.

Потом незаметно огляделся, проверяя, что остальные врачи и учёные по-прежнему заняты своими делами в кабинетах и модулях биологической безопасности.

Сорокашестилетнему мужчине, посвятившему больше половины жизни биотехнологиям и сравнительной генетике, совершенно не хотелось привлекать к себе внимание в этом месте.

Если бы мог, он давно бы уволился.

Но это не было вариантом.

Жаль, что на собеседовании с ним не были чуть честнее.

Хотя, конечно, что они должны были сказать?

«Добро пожаловать в Black Edge, экспериментальное сверхсекретное подразделение Vireon Corp. Подпишите здесь, здесь и здесь — и до конца жизни будете связаны с нами юридически и физически. Если у нас возникнет хотя бы малейшее подозрение, что вы собираетесь нас предать, мы перемелем вас в фарш, и всё, что сможет собрать ваша семья, — несколько желеобразных ошмётков».

Когда он только начал работать в этой престижной международной корпорации — молодой выпускник, полный мечтаний и ожиданий, — то чувствовал себя чертовски привилегированным.

Теперь, с женой и тремя детьми, двое из которых учились в университете и требовали серьёзных расходов, он видел мало разницы между собой и заключённым государственной тюрьмы.

Хотя нет. Разница была. Осуждённый хотя бы точно знал, когда закончится его срок. Доминик — нет.

Он обновил данные NeuroTrace, программы, которую сам создал больше десяти лет назад, и вытер пот со лба предплечьем.

F-04 показывала практически то же местоположение, что и три часа назад, с разницей всего в несколько метров.

Когда кто-нибудь проверит временные метки и историю перемещений — а их проверят, в этом он не сомневался, — всё будет выглядеть так, будто субъект весь день никуда не выходил.

Чёрт.

Ему должно было быть глубоко плевать. Никогда не следовало эмоционально вовлекаться. Он учёный, а не психолог. И уж тем более не нянька. Но он был человеком.

И за этими стенами из армированного бетона и свинца видел столько зверств, что в какой-то момент понял: если не сделает хоть что-нибудь, пусть даже ничтожное, больше не сможет смотреть семье в глаза.

Дверь лаборатории раздвинулась, и внутрь вошла невысокая худощавая женщина.

Доминик машинально напрягся.

Доктор Равена Моро стягивала с рук полностью залитые кровью латексные перчатки.

Её белый халат тоже был забрызган красным.

Она с силой швырнула перчатки в контейнер для биологических отходов возле панели связи.

Лицо не выражало ничего.

Но её аура…

Чёрт.

Будто от неё расходились чёрные, маслянистые волны.

Что-то в ней кричало: держись подальше.

— Ещё три недели работы к чёрту, — пробормотала она.

Кожа на щеках была изрыта оспинами, а седые волосы ровно подстрижены до подбородка.

Жилистая женщина с твёрдыми руками и садистским терпением.

Идеальное резюме для этой работы.

Именно поэтому она и стала руководителем всего проекта.

— Умер? — без особого интереса спросил Доминик.

Одновременно он закрыл программу, к которой в лаборатории доступ имел только он.

Но как бы Доминику ни хотелось избежать вражды с такой женщиной, всё должно было оставаться именно так.