Карлсефни приставил Торвалля к постройке дома, а не к охоте. Его невероятная сила очень пригодилась, ведь стены росли, и дерн приходилось поднимать все выше. Но все видели, что охотника тянет в лес. Наконец, когда голод стал действительно нестерпимым, Карлсефни отпустил Торвалля на охоту, хотя большинство из нас не понимало, как один человек может выследить и добыть столько дичи, чтобы накормить сорок голодных ртов. Торвалль ничего не сказал, только, по своему обыкновению, что-то буркнул, взял копье и собрался. Покинув лагерь, он сначала пошел к маленькому алтарю, снял со своего ожерелья один зуб полярного медведя и положил его как жертвоприношение на камень. Потом вошел в густой кустарник. И сразу исчез.
Когда Торвалль не появился и на третий день, Карлсефни и другие мужчины постарше забеспокоились. Снова пошли разговоры о скрелингах и предположения, что они схватили или убили нашего охотника. Наконец Карлсефни вызвал желающих отправиться на поиски Торвалля. Он сказал, что сам поведет отряд. Они должны взять оружие и найти и скрелингов, и Торвалля. Некоторые возражали, ибо Торвалля все недолюбливали, особенно же христиане. Иные говорили, коль скоро скрелинги захватили этого угрюмого скареду, тем и лучше. Разумеется, Тюркир сам вызвался отправиться на поиски друга, как и чета скоттов. Я же постарался примкнуть к маленькому отряду, чтобы на время избавиться от работы на стройке.
Отыскать Торвалля оказалось не слишком сложно. Хаки и Хекья, рыскавшие впереди отряда по лесу, точно пара гончих, на третий день сообщили, что нашли Торвалля на соседнем мысу, но он отказался вернуться с ними. Решив, что Торвалль ранен, мы полезли через чащу, устали, исцарапались, но добрались до Торвалля. Он лежал, раскинувшись, на плоской вершине небольшого мыса, выступающего в море. К ярости христиан и облегчению его друзей, Торвалль был в добром здравии. Выглядел он на редкость умиротворенным — лежал на спине, уставившись в небо, и что-то бормотал сам себе, время от времени грубо почесываясь. На миг мне показалось, что охотник сошел с ума или раздобыл чего-то хмельного и напился. Один человек из нашего отряда, христианин по имени Бьярни, закричал на Торвалля, дескать, что это он изображает. Торвалль встал и сердито глянул на тех, кто его расспрашивал.
— Здесь не на кого охотиться, — сказал он им, — по крайней мере, чтобы сразу накормить сорок человек. Только маленькие зверьки да птицы. Может быть, потом, когда у меня будет больше времени, чтобы осмотреть эту землю, я найду, где можно поставить ловушки на более крупного зверя. Поэтому я сочинил хвалебную песнь Тору и читал ему и просил его дать нам пищу.
— Тор! Ах ты язычник! — завопил Бьярни. — Неужели ты думаешь, что твой бог, этот безмозглый дурень, что-нибудь нам даст? С тем же успехом можно просить у моря рыбы.
— Посмотрим, может, и даст, — грубо ответил Торвалль.
Мы вернулись в лагерь, и многие поселенцы неодобрительно поглядывали на Торвалля. Иные же и вовсе повернулись к нему спиной. Я слышал, как говорили, что он человек вздорный, напичканный суевериями, слишком ленивый, чтобы охотиться как должно, и впустую потратил время, пока другие тяжко трудились.
На следующее утро один из людей пошел вдоль берега собирать плавник для костра, чтоб было на чем сварить кашу, но скоро прибежал обратно в лагерь, оступаясь — так он был взволнован.
— Хватайте ножи и топоры. На отмели лежит мертвый кит, — крикнул он. — Его, наверное, выбросило ночью. Там на всех еды хватит недели на две!
Торвалль, сидевший у костра, поднял косматую голову и разразился торжествующим ревом.
— Вот вам, приспешники Белого Христа! Старому Рыжебородому понравилась хвалебная песнь, и он послал нам пищу. Идите и набейте свои завидущие утробы.
Все бросились на отмель и стали рубить кита на куски. Он был футов двадцати пяти длиной и незнакомого вида — таких китов никто раньше не встречал, даже Карлсефни, видавший множество разных китов в своих торговых плаваниях. Однако туша была такая же, как у любого другого кита, с толстым, в три дюйма, слоем жира, который мы вырезали полосами, чтобы добраться до сочного темно-красного мяса. Это была великолепная находка. Ворвань использовали как жир для стряпни и солили впрок, а темно-красное мясо мы сразу стали жарить и есть. Вкус у него, как у говядины, которая хорошо повисела и дошла. Торвалль воспользовался случаем позлобствовать над христианами, высмеивал их, говоря, что Тор оказался куда тороватее ихнего Христа. И в конце концов довел их до того, что они пришли в отчаяние и стали говорить, будто мясо это проклято и от него у них колики в желудке, и нужно выбросить эту нечестивую плоть. Однако я заметил, что прежде они хорошенько насытились, а потом уж для виду побросали немного мертвечины в море.
Вынесенный на берег кит положил конец голоду, ибо еще через несколько недель земля начала воздавать нам от своих щедрот. Лейв поставил свое зимовье у самого устья, у слияния двух речек, впадавших в морское мелководье, обнажавшееся при отливе. Обе речки кишели рыбой. Одной из первейших моих задач был копать канавы в песчаных отмелях. Стаи палтуса и другой плоской рыбы с приливом заплывали на отмель покормиться, а когда вода спадала, оставались в моих канавах. Я разнообразил свою добычу, собирая раковины и мидий на широком лукоморье, а еще помогал взрослым ставить сети на великолепных лососей и морскую форель, которая поднимается вверх по рекам. По сравнению с нашей, гренландской, природа здесь была необычайно щедрой. Луга вблизи устья, поросшие высокой дикой травой, служили отличным пастбищем для нашей скотины, а прежде там паслись олени, следы которых четко отпечатывались на речном берегу. Самые бывалые из наших мореходов нигде не видели таких лесов, в основном из пород с мягкой древесиной, но там встречались и совершенно незнакомые деревья. Одно желтое дерево, очень похожее на нашу березу, давало древесину столь же крепкую, как у нашего дуба, другое же, с трехпалыми листьями, имело древесину столь красивую и твердую, что Тюркир, любуясь ею, вертел и так и сяк и отшлифовывал до цвета темного меда. Как люди, изголодавшиеся по дереву, мы не знали, за что схватиться: рубить ли небольшие деревья себе на дома или валить крупные и откладывать на просушку, чтобы скопить драгоценный груз для отправки в Гренландию.
Всю вторую половину лета длилась страда — сбор дикого урожая по опушкам леса. Первой принесла плоды дикая вишня, вслед за ней созрел лесной орех, а потом началось изобилие диких ягод, набухающих и созревающих на кустах и кустарничках, которые пестрели красным и пурпурным цветом, темно-синим, алым и золотым. Многие растения нам были известны — голубика, морошка, малина, логанова ягода и клюква. Но встречались и неведомые, и порою столь ярко окрашенные, что поначалу думалось, не ядовитые ли? Тогда мне приказывали засесть в подлеске и проследить, клюют ли их дикие птицы. Коль скоро птицы кормились, то и мы собирали их и сушили про запас на зиму то, что не съедали сразу же.
Только почва тамошняя не слишком радовала: легкая и тощая, не такая тучная, как мы надеялись, она лежала тонким пластом на прибрежном песке и гальке. Впрочем, была она не хуже таковых же почв в Исландии и Гренландии, и хуторяне не жаловались, ибо здесь землепашество дополнялось превосходной охотой. В долгие летние дни удавалось поймать оленя в западню на краю луга, а в силки — диких уток, которых на озерах и болотах собиралось видимо-невидимо. Не прошло и месяца, как мы высадились, когда начался ход китов. Небольшое стадо китов-лоцманов зашло в залив при высокой воде, а нам на лодках удалось зайти им в тыл и погнать их на отмель как раз в то самое время, когда начался отлив, так что животные не смогли уйти и остались лежать на отмели. Это была бойня. Вода окрасилась красными лентами крови, все, кто способен был удержать в руке нож или топор, вошли в воду. Опьяненные кровью, мы убили по меньшей мере двадцать животных, они бились в агонии, и пенилась алая кровь. Мы вытащили туши на берег, освежевали и разрубили на куски — этого мяса нам хватило на три месяца.