В ту осень больше всего говорили о местном разбойнике по имени Оспак и о том, как с ним сладить. Из этих разговоров я узнал, что Оспак уже много лет терзает эти края. Он всегда был задирой. Грубый по натуре и по виду, он начал свои проказы еще подростком, задирал соседей и всячески их запугивал. Достигнув же зрелого возраста, вовсе стал притеснять и грабить округу, и вскоре собралась вокруг него шайка таких же головорезов. Началось все, когда он со своей бандой явился на берег, куда выбросило мертвого кита. По исландскому закону все, что приносит море, подлежит весьма строгому дележу. Каждый отрезок скалистого побережья принадлежит хуторам, им же принадлежит и все, выброшенное на сушу. Мертвые киты, плавун, останки разбитых кораблей — все ценится. На самом же деле ценится настолько, что еще первопоселенцы изобрели способ выбора наилучшего места для своих домов. Плывя вдоль новооткрытого берега, кормчий метал за борт резные доски, которые по обычаю стояли по сторонам высокого места в доме. Потом, сойдя на сушу, вновь прибывшие обходили берег в поисках мест, куда море вынесло эти доски. Там они ставили дома и объявляли свои права на берег, ибо знали, что морские течения, неистощимый источник даров, все будут приносить именно сюда.
В тот день, когда на берег выбросило кита, хуторяне, имевшие права на береговую добычу, вышли поутру посмотреть, что же принесло им море. Ночью дул сильный ветер как раз с той стороны, откуда обычно приходит наилучший плавник, и вот на отмели обнаружилась туша кита, умершего своею смертью. Хуторяне сходили домой, принесли лопаты для резки и топоры и принялись разделывать кита. Они сняли жир и уже начали резать большие куски мяса и складывать их кучками, чтобы потом поделить, как вдруг появился Оспак. Прав у него не было никаких, но ветры и течения он знал так же хорошо, как всякий другой, и переплыл залив с пятнадцатью своими разбойниками, и все были при оружии. Они сошли на берег и потребовали часть мяса; но один из хуторян, человек по имени Торир, ответил, что можно продать Оспаку то, что ему нужно, если остальные согласны. Оспак сердито сказал, что платить не намерен, и велел своим людям нагрузить лодку. Торир стал протестовать, Оспак же ударил его в ухо топором плашмя, и тот упал без сознания. Остальные хуторяне, а числом их было меньше, чем разбойников, ничего не могли поделать. Привилось им просто смотреть, как Оспак и его люди нагрузили лодку таким количеством мяса, какое могли увезти, и поплыли обратно, потешаясь над незадачливыми крестьянами.
На следующий год Оспак и вовсе разгулялся. Он со своими людьми начал нападать на уединенные хутора и грабить их, зачастую связывая хозяина и его семью. Разбойники уносили все ценное, что могли найти, все съестные припасы, уводили коров и лошадей. Они действовали безнаказанно, потому что хуторяне не могли объединиться, а Оспак не поленился укрепить свой дом так, что нападать на него было опасно. Сторонников у него набралось человек двадцать, и всех этих наглецов привлекла легкая пожива. Однако чем больше становилось людей, тем больше требовалось припасов, и Оспаку приходилось все дальше уходить в своих набегах. Так оно и продолжалось. Незадолго до того как я оказался в доме у Снорри, разбойники Оспака совершили набег на хутор Торира, ограбили, а самого Торира, вытащив из дома, убили. Потом налетчики отправились на хутор, принадлежавший еще одному из тех, кто участвовал в дележе кита и против которого Опак затаил злобу. Когда они явились, Альф по прозвищу Коротышка, на его счастье, был одет и еще не лег, хотя час был поздний, и обычно люди в такое время уже спят. Альфу удалось выскользнуть в заднюю дверь дома, пока налетчики ломали переднюю, и он побежал через пустошь, ища защиты у Снорри, одного из немногих могущественных людей в округе, с которым Оспак не хотел связываться.
Снорри выслушал рассказ Альфа и его просьбу о помощи. Однако, предоставив Альфу убежище на сколько тому потребуется, Снорри ждал и ничего не предпринимал против Оспака еще несколько месяцев. Многие осуждали его за это, но таков уж он был, Снорри. Он никогда ничего не делал в спешке, а на что способен, показал только после того, как тщательно все подготовил. Ему необходимы были сведения о том, какую оборону выстроил Оспак, и он обратился ко мне, не могу ли я пробраться на разбойничий хутор. Под предлогом поисков работы. Опять я должен был стать соглядатаем, но ведь Снорри заговорил об этом в самый разгар моей лихорадочной влюбленности в Халлберу, и мне очень хотелось произвести на нее впечатление — потому я и согласился без колебаний.
На то, чтобы добраться до крепости Оспака, мне понадобилось два дня, и, подходя к его хутору, я увидел высокий частокол из бревен, а в нем крепкие двойные ворота. Изнутри вдоль частокола шла высокая насыпь, позволявшая защитникам с этого вала обстреливать нападающих, подошедших слишком близко. Еще более устрашающей была сама крепостная рать. Я насчитал по меньшей мере два десятка тяжело вооруженных воинов, а среди них одного особенно омерзительного, заплетавшего свою длинную бороду на старинный лад, в косицы, которые спутанным клубком укладывал на груди. Снорри уже говорил мне об этом злодее-щеголе, живущем под именем Храфн Викинг. Этот пропойца был туповат, неуклюж и неотесан и уже приговорен к вечному изгнанию за многие убийства.
А еще тогда на хуторе Оспака я обратил внимание на другого, куда более занимательного изгоя. Пройдя в распахнутые ворота из толстого теса, я увидел молодого человека, сидевшего среди двора на скамейке и с унылым видом точившего ножом кусок дерева. Помню, был он в бурой рубахе и синих портках, и его как будто одолевала ярость.
Светлые стружки вились из-под его ножа и взметывались в воздух, как потревоженные насекомые. Только ширина плеч, длинные руки да крепкие кисти говорили, за что получил он свое прозвище — Греттир Сильный. Мне было любопытно познакомиться с ним, благо был он всего двумя годами старше меня, а уже покрыл себя в Исландии дурной славой. Не будучи из шайки Оспака, он приходил на укрепленный хутор со своей сестрой, помолвленной за сына Оспака. Чего только не говорили о Греттире Сильном. С малых лет он был строптив, упрям и непокорен родителям, отказывался помогать по хозяйству, по большей части ленился, полеживал в доме. Коль принуждали его встать и что-то сделать, он обязательно все делал так, чтоб его уж больше не просили. Пошлют загнать кур на ночь, так он оставит дверь в курятник приоткрытой, так что птицы разбегутся по пустоши. Велят почистить скакового жеребца, так он нарочно скребет тому спину острым скребком, чтоб поранить бедное животное. Он был трудным юнцом, своевольным и испорченным. Не умел он ладить и со сверстниками. Всегда устраивал драки, ссоры и перебранки, и друзей у него почти не было. Впервые я услышал его имя той же зимой, когда с младшими детьми Снорри затеял на замерзшем фьорде ледовую игру. Мы разделились на два отряда и заостренными палками били по маленькому шару, стоящему на кону. Кто-то из моего отряда, вспылив, бросился на противника с палкой, угрожая дать ему по голове. Это называлось «сделать Греттира». Мне объяснили, что Греттир набросился на противника во время ледовой игры и чуть не убил его, ударив мальчишку с такой силой, что у того треснул череп. А спустя три месяца Греттир убил человека в ссоре из-за — подумать только — кожаной фляги со скиром, то бишь кислым молоком. После той ссоры Греттира приговорили к нестрогому изгнанию, и когда я встретил его, приговору шел второй год, и он готовился уехать из Исландии и искать службы у конунга в Норвегии. В то время я никак не думал, что Греттир может стать одним из моих самых лучших друзей.
Оспак грубо выставил меня, сказав, что у него работы нет. Однако за те несколько часов, что я провел внутри палисада, мне удалось добыть достаточно сведений, чтобы, вернувшись в Селингсдал, рассказать Снорри о частоколе и прочих оборонных сооружениях Оспака.
Я рассказал Снорри, что я видел, и, как всегда, он не сделал почти никаких замечаний. Он переговорил с соседями о том, как следует напасть на разбойников, и стал ждать, когда все его сторонники, освободившись, присоединятся к этому делу, и удобного повода, чтобы собрать их, не вызвав подозрений у Оспака. Единственный человек, которого он вызвал в Селингсдал загодя, был его бывший домочадец, теперь обзаведшийся собственным хутором, Транд Стиганди. Транд был из тех людей, появление которых заставляет людей примолкнуть. На голову выше всех своих соседей, человек он был твердый, уверенный и, по слухам, искусный в обращении с мечом и секирой. И на вид устрашающий, с грубым морщинистым лицом, с торчащим носом и кустистыми бровями, которые он умел угрожающе хмурить. Всякий, оказавшись с Трандом в ссоре, хорошенько подумал бы, стоит ли прибегать к силе. Но едва только Транд вошел, я сразу понял, что у Снорри есть иная, тайная причина этому вызову. Транд вошел в главный дом, а я стоял слева у двери, и вот, когда он вошел, то бросил взгляд в мою сторону и глянул мне в глаза. И тут же застыл на мгновение. Я же сразу узнал этот холодный и невозмутимый взгляд, виденный мною восемнадцать месяцев тому назад в Винланде, в день, когда я наткнулся на двух скрелингов в лесу. Такой же взгляд был у того шамана. Я тут же подумал, что Транд — ведун, и моя догадка подтвердилась, когда Снорри с Трандом отправились тем же вечером в капище Тора и провели там много часов. Уверен, Транд беседовал там с богом.