День шел, а случаи, выносимые на суд, становились все важнее. Было два дела о разводе. В первом женщина хотела по закону развестись с мужем на том основании, что он так растолстел, что стал немочен и бесполезен на супружеском ложе. Один только взгляд на тучность мужа сделал этот случай легко решаемым. Эохайд, кроме того, наградил женщину большей частью их совместной собственности на том основании, что этот толстяк был еще и ленив и явно внес малый вклад в доходы хозяйства. Второй случай был решен более тонко. Муж заявил, что жена опозорила его, заигрывая с соседом, а та в ответ заявила, что он поступил не лучше, судача со своими дружками о своих с ней постельных делах во всех подробностях. Чета эта все больше раззадоривалась, пока наконец Эохайд не прекратил свару, заявив, что ни одна сторона не виновна, но очевидно, что брак кончен. Он посоветовал им разойтись, взявши каждый то имущество, какое принес в дом с самого начала. Однако женщина должна сохранить за собою дом, ибо ей нужно растить детей.
— А как ты узнаешь, будут ли выполнены твои решения? — спросил я у Эохайда в тот вечер. — Здесь нет никого, кто мог бы заставить это сделать. Ты уйдешь отсюда, а кто обяжет виновную сторону исполнить то, что ты назначил?
— Все зависит от уважения, какое люди питают к исконному закону, — ответил он. — Я не могу обязать людей исполнить то, что я сказал. Но, заметь, я стараюсь вынести решение такое, какое приемлемо для обеих сторон. Моя задача восстановить равновесие в общине. Даже в случае жестокого смертоубийства я не стал бы предлагать смертный приговор. Казнь убийцы не вернет убитого к жизни. Гораздо разумнее, чтобы убийца и его родичи возместили ущерб семье покойного. Это заставит люди трижды подумать, прежде чем пойти на убийство, ибо они будут знать, что от этого худо будет их же родичам.
— А что если возмещение будет таким большим, что у родичей не найдется столько? — спросил я.
— Это есть часть истинного навыка законника, — отвечал он. — Мы обязаны знать цену чести каждого и цену каждого проступка, и как связана стоимость возмещения со множеством обстоятельств. Вот, к примеру, ri имеет большую цену чести, чем aithech, простолюдин. Посему, коль скоро ri нанесен ущерб, то и возмещение за оный должно быть выше. Но коль скоро виноват ri, тогда он должен платить большее возмещение, чем я назначил бы простолюдину.
Эохайд день за днем выслушивал дела, а народ все прибывал и прибывал к островку среди озера, и прибыло в конце концов столько, что большинству пришлось расположиться на озерных берегах. Довершила столпотворение скотина, которую пастухи и овчары пригнали с дальних пастбищ, готовясь к предстоящей зиме. Лишних животных забивали тут же, и все мясо, которое не шло на заготовку впрок, готовилось на открытом огне. Праздник все ширился, ибо люди ели досыта и пили без счету мед и пиво. Появилось несколько торговых палаток. Хотя сходбище это было гораздо меньше Альтинга, на котором я побывал в Исландии и где впервые встретился с поджигателями, меня поразило сходство. Но было и различие: в ирландцах, я чуял, росло некое скрытое возбуждение. Это был канун Самайна, Праздника мертвых.
В последний день суда многочисленная толпа собралась на насыпной дороге, ведущей на кранног. Многие несли охапки дров, и во всем чудилась диковинная смесь ликования и темных предчувствий. Эохайд вышел из ворот кран-нога, он был в белом распашном одеянии поверх обычной рубахи. В одной руке он держал длинный посох, в другой — свой маленький серп. За ним шли вожди союзных туатов. Эта маленькая процессия прошла по дороге и двинулась через поля, на которых толпился народ. Вдали стояла купа деревьев. Я обратил внимание на эти деревья раньше, ибо вся земля вокруг была расчищена под пашни, но эта купа оставлена нетронутой. То был девственный лес.
Я шел вслед за Эохайдом, а он вошел в лес, состоявший в основном из орешника. Посредине оказалось маленькое озерцо, вроде пруда. Позади нас люди разбрелись среди деревьев и складывали наземь свои ноши. Дюжина слуг союзных вождей принялась рубить подлесок на берегу озерца, расчищая место для Эохайда. Он стоял спокойно, держа в руке серп, и смотрел на приготовления. Потом, когда начало темнеть, он подошел к берегу. Вскоре стало так темно, что лишь с трудом можно было различать смутные фигуры среди более темных деревьев. Вся роща молчала, только иногда начинал плакать ребенок. Эохайд повернулся к озеру и начал возглашение. Он произносил слово за словом на языке, мне непонятном. Голос его то поднимался, то падал, словно он возглашал стихи, слова же его рождали однообразный унылый отзвук в окружающих деревах. Толпа стояла, затаив дыханье, и слушала. Вода в пруду была чернильно-черной, и время от времени легкий ветерок шевелил ее поверхность, искажая отраженный в ней диск луны. По небу плыли облака, и лунный лик то появлялся, то исчезал.
Спустя примерно полчаса Эохед замолчал и наклонился вперед. Белое одеяние позволяло четко видеть каждое его движение, и я заметил блеск серпа у него в правой руке. Он протянул руку и срезал пучок сухих водорослей на берегу. Еще мгновение, и — я не заметил, как он это сделал — мерцающий огонек заплясал в его руке, пучок загорелся. Разгораясь, огонь озарил белое одеяние и лицо Эохайда, и его глаза казались глубокими впадинами. Он подошел к груде ореховых сучьев и сунул в нее горящий трут. Сучья вспыхнули мгновенно. Через несколько мгновений костер разгорелся так мощно, что оранжевые языки, извиваясь, взвились выше головы. Огонь креп, и вожди туатов вышли вперед со своими охапками дров и бросили их в пламя. Сухое дерево вспыхнуло, затрещав, и искры полетели вверх в горячих воздушных потоках. Вскоре уже от костра изошел такой жар, что обжигал лицо, и я поднял руку, защищая глаза. В толпе раздался тихий одобрительный шепот, и я увидел, как по другую сторону костра от каждого клана вышло по человеку. Лицо каждого, озаренное ослепительным пламенем, было столь напряжено, что казалось, будто человек подхвачен взвивающимися языками огня. Иные подошли так близко, что мне показалось, что сейчас они вспыхнут. И они что-то метали в костер — я рассмотрел тряпичную куклу, детский башмак, горсть семян, спелое яблоко. То были жертвоприношения от тех, кто желал иметь детей и щедрый урожай в будущем году, или же благодарил за прошлые благодеяния. Костер прогорел быстро. Только что взметывалось высокое пламя, и вот уже оно съежилось и превратилось в мельтешение искр. И вот тогда-то каждый глава семьи сунул ветку в огонь. И как только ветка загоралась, они поворачивались и, собрав семьи, уходили, направляясь к своим домам и палаткам, и каждый нес огнистый свет. Они будут поддерживать этот свет всю ночь и воспользуются им, чтобы заново разжечь домашние очаги, которые загасили в ознаменование конца лета. Свет, который разносили по округе, являл собой зрелище замечательное — всплески брызжущего света во тьме. Чья-то рука коснулась моего плеча. Я оглянулся и узнал управителя вождя одного из туатов. Он кивком предложил мне следовать за ним, и мы пошли к кранногу. На полпути я остановился и обернулся, чтобы посмотреть на ореховую рощу. Я увидел мерцание углей и фигуру Эохайда в белом. Он стоял к нам спиной и смотрел на озеро. Обе руки его были воздеты к небу, и мне показалось, будто я увидел блестящую дугу его серпа, когда он бросил его в озеро.
То были таинства, в которые я не мог быть посвящен, и управляющий крепко ухватил меня за руку, дабы быть уверенным, что я не пойду обратно, к Эохайду. Зато он повел меня туда, где ждали его люди. Они были из самого дальнего союзного туата и поставили свою палатку поодаль от краннога. Вожатай привел меня в круг семьи, дабы отпраздновать удачное завершение обряда. В середине круга горел костер, запаленный от священного огня, а сами они сидели на земле, пили, ели и веселились. Меня приветствовали кивками и улыбками. Кто-то сунул мне в руку деревянную чашу с медом, еще кто-то протянул жареное ребрышко, и освободили мне место в круге, чтобы я сел и присоединился к пиршеству. Я обгладывал завитки баранины и оглядывал круг лиц. В первый раз я был выставлен напоказ обществу настоящих ирландцев, обычных людей с самых дальних окраин страны, в тот час, когда они меньше всего следили за собой. И я был гостем, а не пленником, не рабом, не послушником. Я наслаждался вместе с ними. И вдруг меня потряс удар — удар узнавания. Третьим от главы семьи в круге сидел Торвалль Охотник. Я знал, что этого не может быть. Последний раз я видел Торвалля, когда он уходил из нашего поселения в Винланде, разгневавшись на Карлсефни и Гудрид, и он уплыл на маленькой лодке с пятью спутниками вдоль берега на разведку. И больше мы о нем ничего не слышали, и тогда решили, что его убили скрелинги или он утонул. Впрочем, кто-то примолвил, что Тор никогда не позволит утонуть в море тому, кто столь стоек в своей вере в исконных богов.