— Рим не всегда приходит званым.

* * *

Говорить всё-таки стали под крышей.

Незваным гостьям даже предложили простую, но достойную пищу — хлеб, сыр и варёное мясо.

Бесплатно.

— С меня за простой ужин полгонорара норовили забрать назад, — выдала старейшину Анна.

— Так ведь не весь, — старейшина погладил свою лысину, — а то ты последнее время не по-божески цены задрала. Чего бы тебя уму-разуму и не поучить?

— Ну, научили, — Анна ухмыльнулась. — Я больше не практикую. Вот, нашла службишку поспокойней. Заодно и ещё чему научусь.

— Дела… — протянул старик.

Довольно протянул, потому как разговор гостьи вели сердитый, а хлеб-то преломили. Даже ушастая.

Немайн оглядывалась вокруг — на низенькие стены, которые, в отличие от стен хаток арендаторов ей кулаком было не прошибить — просто потому, что набивка между опалубкой в них была залита известковым раствором, и от дождей они не расплывались, а год от года становились крепче. На крепкие дубовые двери. На свежую солому на крыше, которую, случись пожар или враги, недолго сбросить. На крепкие столбы возле очага, к которым был привешен котёл с варевом. На стены, украшенные оленьими рогами.

— А на кабанов не ходите? — жадно спросила Эйлет.

Старейшина оглянулся на рога. Хитро прищурился.

— А что кабаны? Если какой взялся за потравы, так положить ему нарубленных овощей, соли — сам придёт в сети. Я, при всей моей немощи, так трёх секачей за этот год поймал. Хорошая вышла прибавка к каше.

Кивнул на котёл.

Снова посуровел.

— Так зачем приехали? Особенно, — он ткнул пальцем в сторону Немайн, — ты. Кто такая, нам уже птица на хвосте принесла.

Сида пожала плечами. Дневной свет из двери и пламя очага превращали её косу в живую змею из крови.

— И что нынче врут птицы?

— Что ты — не та самая.

— То есть ты считаешь меня божеством, но задаёшь вопросы и пытаешься выгнать?

— Выгнать — нет. Я, в отличие от многих, старого обычая держусь. Кого покормил — гость. А вот понять, надо ли выгонять детей и баб помоложе пересидеть тебя у соседей, надо.

Немайн посмотрела на спутниц, на кончик косы, и свет как-то так сыграл, что коса словно бы кивнула слегка.

— Хочу я понять нынешнюю жизнь. Не постичь до глубин, за которыми тишина, а сообразить, как с вами уживаться, и стоит ли это делать. Ну и по нынешней службе — на что можно рассчитывать, на что надеяться, из-за чего беда будет.

— То есть будешь тут ходить, задавать под руку внезапные вопросы и пыриться на всё подряд? У нас не то, что молоко поскисает, мы сами скиснем!

— Не скиснете. С такими очагами вы уже прокоптились побольше, чем кемайская скумбрия. Почему нельзя сделать хотя бы камин, если уж печь и гипокауст дороги или сложны?

Старейшина вздохнул.

— А потом ты спросишь, почему мы дома даже не штукатурим, почему кроем соломой или торфом, а не дранкой или сланцем, почему делаем земляные стены на растворе, а не кладём пилёный камень, и почему не подстилаем пол сеном.

Немайн посмотрела под ноги.

Пол был каменный — набранный из окатанной речной гальки, подобранный камешек к камешку и утоптанный так, что проще римскую мозаику расковырять, чем выбить из него самый слабо держащийся камешек.

— Ой, — сказала сида. — И правда, пол хороший. То есть можно лучше, но я и такого не ждала!

— Это только у меня сделали, — сказал старейшина. В тоне просквозила неуклюже скрываемая гордость. — У остальных тут простой, глинистый. А мне, надеюсь, уважение оказали.

— А почему дома не штукатурят и не красят, это тебе и я скажу, — снова встряла в беседу Анна. — Не хотят быть похожими на слуг Кедивора. Тем-то, кто живёт поближе к поместью, господин выдал готовые домишки. Вот те самые, штукатуренные-крашеные, с крышами из вражеского сланца и стенами из слипшегося торфа.

— А тем, кто подальше, — заметила невестка старейшины, — Кедивор арендную плату снижает, если домик крыт сланцем, отштукатурен и побелён. И с каждого камина!

— Щедро.

— Ну, ему нравится вид. Зато нам не нравится, если наши дома выглядят, как у голи перекатной, безземельной, а то и рабов. Потому и строим по-дедовски. Жить-то можно! Сами в таких выросли.

— Главное, что никто, проезжая, не скажет: «А, белёные дома. Всё ещё владения Кедивора». Такое, знаешь, раз случится, два случится, а потом доказывай, что сидишь на своей земле, сколько бы уж её ни было!

Немайн погладила косу. Казалось, что та, словно кошка, ластится к руке хозяйки. Кивнула.

— Вот ты и ответил сразу на много вопросов, — сказала. — И ничего, не замучился.

— А место переночевать найдём, — сказал старейшина. — Вот как раз на месте молодых, кто сейчас на летних пастбищах. Только у нас нет этих ваших городских отдельных комнаток.

Если он хотел избавиться от древней богини, используя её стыдливость, это он зря. Странная мысль: уж если кто и привык к старинным жилищам, так это «та самая» Немайн. Эйлет решила, что это именно проверка на подлинность богини… и Августина Флавия Ираклия легко доказала, что прозвища Немайн она вполне заслуживает. Бровью не повела. А зачем, если во вьюке, среди прочего, есть замечательная плотная туника, по размерам превосходящая иной шатёр?

Спать же придётся по-очереди.

Деметы, всё-таки, тоже бритты. Могут предать.

Эйлет на мгновение похолодела от страха, предвкушения приключения, пусть это и сравнительно безопасная ночёвка, и от осознания: она, кажется, выбрала. Не ровные ряды отштукатуренных домиков, не злую тряску почтовой двуколки по мощёной дороге, не славу легионов.

Принцип, который и есть Рим. Fides et iusiurandum civitatem regunt. Она, Эйлет Флавия Курсора, пусть и происходит из бриттов, всё-таки римлянка. Для неё важнее всего верность. Та, что хранит город крепче любых стен.

Глава 4

ИЗВЕДЕНИЕ ЧУДОВИЩ

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.

В огне кустарники и воды как металл.

Максимилиан Волошин

Снова потекла под копытами Западная Агриколова дорога. Неширокая — еле двум почтовым повозкам разъехаться, ну или одной — обогнать колонну солдат, выстроенную по четыре в ряд. Повозок же было немало. Почти все пахли… неплохо, на самом деле, даже аппетитно — копчёной рыбкой. Беда, когда этот запах преследует вас милю за милей. Идёт вам навстречу рыбный обоз за рыбным обозом, перемежаясь изредка подводами с некрашеной льняной и шерстяной пряжей — ровно для того, чтобы принюхаться не получилось.

Римляне любят дары моря? Вот так выглядит — и пахнет — обеспечение крупного, по провинциальным меркам, города. Путникам приходится сворачивать на обочину, когда неторопливый обоз, запряжённый лошадьми, обгоняет едва тянущийся обоз, влекомый волами. Рёв, ржание… и, в общем, совершенно привычный для местных манёвр.

— На лошадях везут то, что портится быстро, — объясняла Эйлет смотревшей на происходящее большими и особенно круглыми глазами Августине. — То, что город будет есть прямо сейчас. Рыба там почти свежая, только слегка прихвачена солью, либо горячего копчения, а бывает и прожаренная до хруста. Испортиться она не успеет: два дня пути, и обоз доберётся от Гледемина до Моридуна.

Августина прищурилась:

— Откуда?

Эйлет вздохнула. Тяжко жить, когда книги и письма приличных людей составлены на одной латыни, отчёты и донесения — на другой, а уличный говор журчит третьей! Язык-то как бы один, но как девушке, которая большую часть жизни провела в походах персидской войны, объяснить, что помянутый на улице Гледемин это Гулад Гэмин отчётов и Гладии Гемини в описаниях Клавдия Птолемея? А яростный бритт или северянин-вотадин вообще обзовут этот порт Дайгледаем!