Дальше — главный дом. Двухэтажный, из добротного, потемневшего, но хорошо обработанного кирпича.

Я вжимаюсь в сиденье. Запах за окном меняется: выхлоп уступает место полыни, нагретой земле и легкому аромату свежего сена. Горы на фоне стоят так же, как и в детстве. И на миг, смотря на них, я вспоминаю свой восторг, когда был ребенком. Таксист глушит мотор.

— Приехали, — сообщает он, не дав мне окунуться в воспоминания.

Киваю. Вынимаю купюры и молча расплачиваюсь. Дверь открывается, и на меня обрушивается разреженный, чистый, бьющий по легким воздух. Выхожу, вешаю свои сумки на плечо.

Впереди — дом, в котором сегодня меня никто не ждет. Справа — диспетчерская и ветеринарный блок. Слева — дорога к верхним выпасам, где уже виднеются силуэты рабочих.

Рабочих, которые уже заметили, что приехала машина.

Блять...

Иду к главному дому, делая вид, что не замечаю их взглядов. Как быстро меня узнают? К несчастью, если в маленьком городе ты хоть немного прославился, то тут же становишься местной легендой. В коридоре старшей школы до сих пор висит мой портрет с надписью «Выдающийся выпускник». И здесь люди помнят. Они всегда помнят. И узнают.

Кроме той рыжей. Кэссиди...

Надо было оставить ей чаевые, а не сбегать, стоило только услышать намек на то, чтобы хоть что-то написать.

Который она явно даже не пыталась дать.

Выдыхаю. Смотрю на часы. Четыре вечера. Отец и Такер наверняка еще на пастбищах. Все в работе. А вот мама…

— Тебе помочь, дружище? — раздается за спиной хриплый мужской голос. В нем явно слышится предупреждение «если ты, чужак, ищешь проблемы, то ты их нашел».

— Нет, — твердо отвечаю, оборачиваясь.

И тут же слышу шепот. Я не знаю этих парней, но один уже точно опознал меня. Судя по пыльным комбинезонам и поясам с инструментами — плотники или строители. Чинят что-то или строят. На ранчо всегда полно работы. И полно глаз, которые тебя оценивают.

Звоню в дверь. Хочется просто исчезнуть от этих взглядов, разговоров.

Но...

Блять. Гребаное неизбежное внимание. Теперь я официально — главная тема для сплетен на ближайшие пару недель.

Дверь открывается не сразу. Слышится тяжелый поворот засова, скрип петель, и на пороге возникает Мэйв.

Мама. Ей за пятьдесят. Ее темные волосы, уже густо тронутые сединой, стянуты в низкий пучок. На ней простая льняная рубашка, заправленная в потертые джинсы, и жилетка с вышитым логотипом «Уайт Пайн».

Мама ведет всю операционную часть ранчо: контракты, водные права, зарплаты, логистику поставок. Без ее таблиц, графиков и железной памяти «Уайт-Пайн» давно бы развалился от бумажной волокиты. Мама не носит шляпу и не гоняет скот. Она держит все это на плаву.

И она на секунду замирает, внимательно смотря на меня. Потом в ее глазах вспыхивает чистое, ничем не разбавленное узнавание. Без упрека. Без «где ты был два года». Только легкий выдох, словно она долго задерживала дыхание, а теперь наконец может вдохнуть.

— Лэндон? — удивленно произносит мама. Голос чуть дрожит, но она быстро берет себя в руки. — Ты похудел. И загорел меньше, чем положено горному парню.

— Нью-Йорк не Буэна-Виста, — смеюсь я.

Делаю шаг вперед и обнимаю маму под ее негромкий смех. Она пахнет лавандой, старым деревом и чем-то теплым.

— Привет, мам, — бормочу в ее плечо.

Она слегка сжимает меня и отпускает.

— Заходи. Я поставлю чайник. Расскажешь мне все.

Я переступаю порог. Дверь за спиной мягко закрывается, отрезая шепот рабочих, пыль гравийки и два года молчания. Внутри дома — тепло. Пахнет корицей, свежей выпечкой и каким-то забытым спокойствием.

Это парадокс жизни на ранчо: снаружи — вечный механизм: техника, графики, люди, погода, скот, бесконечный список дел, который не кончается никогда. Но и время не давит, не бежит. Оно просто течет. Мягче. Увереннее. Это чувствуется с первых шагов. После суеты Нью-Йорка — это как попасть в другое измерение. Ритм, который задает Буэна-Виста, кажется чужим и одновременно каким-то забыто-родным.

Иду за мамой в кухню, скользя взглядом по знакомому коридору. Те же крючки для шляп и курток, ковбойские сапоги на подставке для обуви. Дом почти не изменился, но его обновили. Пол из темного дуба отшлифован до матового блеска, но потертости у порога и вдоль стен остались. Слева — гостиная. Массивный камин из речного камня теперь обрамлен черным металлом. Вместо громоздкого кожаного дивана — глубокий современный секционный в коричневом тоне. На подлокотнике небрежно свисает плед, будто его только что поправили. Справа — лестница на второй этаж. Ничего лишнего. Никакого нью-йоркского минимализма или показного лофта.

Мама останавливается у широкой арки, ведущей в кухню, и пропускает меня вперед. Центральный остров — из массива ореха с каменной столешницей, вокруг — четыре барных стула на металлических ножках. За ним — профессиональная плита и мощная вытяжка, но рядом, на открытых полках, по-прежнему стоят чугунные сковороды и старая медная турка, которую я помню с детства. На холодильнике из матовой стали магнитами держатся распечатки и лаконичная заметка на листе из блокнота: «Забор восточного поля — проверить. Запчасти в гараже.»

— Садись, — говорит мама, включая чайник. — Чай будет через минуту. А потом расскажешь, как тебя занесло обратно, или будешь молчать до ужина?

Я теряюсь.

— За чай спасибо, — отвечаю. — А остальное...

Слова в очередной раз меня подводят. Странно: я строю из них целые миры для незнакомцев, а о собственном возвращении не могу связать и двух.

— Не знаю, что сказать, — признаюсь я. — Просто... понял, что хочу приехать домой.

Мама забывает про чайник и смотрит на меня так, как в последний раз смотрела, когда я был подростком. Этот чисто материнский взгляд, которым она видит боль, которую ты не можешь выразить словами.

Которую и не надо выражать. Она просто ее ощущает.

И от этого становится неловко.

— Извини, что без предупреждения. И приглашения, но...

— Лэндон, сынок, что за ерунда? Тебе не надо предупреждать никого. Это всегда твой дом, несмотря ни на что.

Улыбаюсь ей. Киваю. Благодарю.

Несмотря ни на что…

Мы молчим, пока чайник не издает щелчок. Мама суетится с чашками, разливает кипяток. Пар поднимается, на секунду окутывая нас, как туман над долиной ранним утром. Она ставит кружку передо мной, сама берет свою и прислоняется бедром к каменной столешнице.

— Отец сегодня в верхней мастерской, — говорит она, глядя в окно. — Перебирает старый комбайн. Такер ушел на рассвете на южный выгон. Вернутся к шести, если не застрянут в грязи после вчерашнего ливня.

Я киваю, обхватывая ладонями теплую чашку. Чай пахнет чабрецом и медом.

— Ты выглядишь так, будто тебя гнали через весь штат пешком, Лэн, — мягко добавляет мать. — Поднимись в свою старую комнату. Я сейчас принесу тебе чистое постельное белье. Примешь душ, переоденешься, полежишь хоть час. Ужин в семь. Отдохни.

Я обхватываю кружку ладонями. Тепло пробивается сквозь пальцы.

— Не хочу, — твердо говорю и поднимаю на нее взгляд. — Хочу переодеться с дороги. И помочь тебе. С чем угодно. Нарезать, помыть, разобрать ящики. Что там у тебя сегодня?

Хочу занять себя чем угодно. Чем-то другим, что не связано с барами, выпивкой и женщинами на одну ночь...

Заземлиться через простые, понятные задачи, где не нужно придумывать сюжет или выстраивать метафоры, а нужно просто делать.

Может, это поможет? Ведь когда-то я с этого начинал…

— Картофель в подвале, — тут же говорит мама, кивая в сторону кладовой. — Мешки тяжелые. А морковь еще не мыта, лежит в ящиках у раковины. Если действительно хочешь помочь, то как переоденешься, бери фартук с крючка.

— Звучит как план, — усмехаюсь я.

***

Мы с мамой режем овощи. Руки заняты, разговор течет сам собой. Она рассказывает, как идут дела. Такер развивает ранчо. Теперь тут дают уроки верховой езды. Кроме того, он думает об иппотерапии3^[3]. Отец, наконец, заменил ржавую крышу на северном амбаре. Оуэн все так же приезжает на ранчо. Он с Лайлой, несмотря на развод, научились нормально делить время с Ханной. Ранчо получило грант на восстановление участка реки. Местные подростки снова пытаются проехать на квадроциклах через верхнее пастбище, и Такеру приходится каждый раз объяснять одно и то же.