– Что, и выбора у нас нет?! – срывающимся голосом вскрикнул холёный господин, похожий на нотариуса, или адвоката.
– Какого выбора? – субтильный широко улыбнулся. – Если вы не хотите жить в СССР, то просите политического убежища у США, Англии, да хоть у Буркина Фасо. Вас никто не будет держать и задерживать. Правда, транспортом обеспечивать тоже никто не обязан. Доберетесь вплавь. И вперед! Мойщики окон с университетскими дипломами там нужны. Вы сможете даже сделать карьеру грузчика в супермаркете. А вы что думали, лафа вечно продолжаться будет? Попили кровь рабочего человека? Теперь наше время!
– Да я!..
– Да, вы можете даже подать в суд в Брюсселе. Если доплывете! Только учтите, СССР договора с Брюсселем не ратифицировал…
С каждым словом чернявого Кахабер удивлялся всё больше. Непонятен был смысл демарша. Зачем нужно подобное разъяснение? Реакция людей вполне предсказуемая, вон пожилая, скромно одетая женщина, держащая на руках крохотную собачонку, посматривает в сторону борта, словно прикидывая, успеет ли она шагнуть за борт? Или уже поздно? Но если такая агитация не нужна… Только ведь эти, в форме, поголовно русские!
Он шагнул к лейтенанту и громко, чтобы слышали все, произнес:
– Старший лейтенант погранвойск Грузии Вашакидзе. Товарищ лейтенант, кто?нибудь из ваших бойцов понимает по?грузински?
– Нет, – удивленно ответил Толкачев. – Но ведь товарищ… – он указал на чернявого.
– Товарищ лейтенант! Этот человек – враг! Его речь – сплошная клевета на Советский Союз.
– Что, сатрап мирового империализма… – по?русски заорал чернявый на Каху и полетел на палубу, сбитый точным ударом. Бойцы сдернули с плеч винтовки. И растерялись. Толпа пассажиров пришла в движение: несколько мужчин бросились вперед, остальные шарахнулись назад.
– Всем стоять! – заорал Кахабер, добавив, уже спокойно. – Товарищ лейтенант, я прошу задержать меня и провести расследование инцидента.
На несколько мгновений на палубе воцарилась тишина. Все замерли. Грузины, почти бросившиеся на штыки. Солдаты с оружием в руках. Валяющийся в отключке «провокатор раздора». И два лейтенанта?пограничника, стоящие друг напротив друга. Наконец Толкачев сказал:
– Убрать оружие. Товарищ Вашакидзе, предъявите документы. Старшина Лихолет, подберите товарища Набичвришвили.
Кахабер подал паспорт.
При виде щита со святым Георгием лейтенант скривился, но и только:
– Пройдете с нами. Вы задержаны для выяснения обстоятельств, – после чего обернулся к бойцу, стоявшему у него за спиной, – Якимчик, проследите, чтобы гражданин забрал свои вещи и проводите его на катер.
Опять повернулся к возмутителю спокойствия и повторил:
– Заберите свои вещи и пройдите на катер. Вы временно задержаны. Ваш паспорт останется у меня.
Каха подошел к «Галке», погладил лоснящейся бок и забрал из салона сумку с ноутом, бритвенными принадлежностями и зубной щёткой.
г. Брест. Девятая погранзастава.
Василий Сергеевич Нестеренко, директор ЧОП «Фрида»
– Сергеич – Сашку. Гости.
– Кто?
– Пшеки. Джип с пшекской стороны. Кажется, Томек. Его номера.
– Кажется?
– Видно плохо. Процентов семьдесят – он.
– Сейчас буду.
Гляжу на часы. Четыре утра. Ночь не получилась. В смысле, поспать не получилось. С вечера пошушукались с лейтенантом и до утра готовили пшекам сюрпризы, так что если они теперь сунутся, мало не покажется. Атаку мотострелковой бригады на БТРах, а тем более с танками, конечно, не отбить. Но пару рот остановим запросто. И батальону рога пообламываем. Да и бригаде легко не дадимся. А если вспомнить, что за нашей спиной почти десять тысяч бойцов… Кровью умоются. Правда, мы тоже по уши измажемся. Лучше без осложнений обойтись.
Еще эта стрельба в час ночи. Кто стрелял, где, по кому? Ничего не понятно…
Только прикорнул – получите.
Кижеватов бежит в десяти метрах за мной. Одет по всей форме, и особо не мятый, похоже, вообще не ложился. Притормаживаю. Стрельбы нет, значит, секунда роли не играет, а всё?таки это его участок. Подозреваю, что быть Андрею комендантом в самом скором будущем. На ходу спрашиваю:
– Андрей, ты польский понимаешь?
– Не особо, но объясниться сумею.
– Тогда по?польски и говорим. Это нынешний твой коллега с их стороны. Уважим пана Кислинского.
От заставы до КПП километр с хвостиком, соответственно, укладываемся меньше чем в десять минут. Подходим к шлагбауму. Уже не подбегаем, подходим. Среди наряда – знакомые лица: Васька и Абрам. На мосту стоит джип. Сколько раз его видели, когда границу проходили. Почти у самого шлагбаума, метрах в трех с той стороны, Томек. Поручик Томаш Кислинский. Очень хорошо, что он. Морда знакомая, а главное – морда вменяемая. Полевая форма, кобура застегнута, другого оружия не видно. Несмотря на дождь, без плаща. Видимо, чтобы демонстрировать условную безоружность. При виде меня лицо расплывается в широчайшей улыбке. Буквально, от уха до уха. Но говорит по?русски:
– Сергеич, ты! А нам тут страшностей наговорили, сорок первый год, Советский Союз…
– Привет, Томаш. Правильно говорили. И Советский Союз, и сорок первый год. Знакомься, лейтенант Андрей Митрофанович Кижеватов. Командир местных пограничников. – Не хочется ему объяснять все сложности местной иерархии. Умному достаточно.
– Дзень добры, – здоровается Андрей, – розумем трохэ по?польску.
Томек с удовольствием переходит на родной язык. Лейтенант морщится, видно, что не все с лету понимает. Ну ничего, перескажу:
– Нам сообщили о появлении СССР из сорок первого года. Приказали избегать конфликтов и стараться вводить советских пограничников в курс дела. Решил съездить лично, так легче избежать стрельбы. Но я так понимаю, Анджей, что Сергеич вам обо всем рассказал. Я только еще раз подчеркну, что у меня приказ не воевать с вами. Польша – мирная страна.
Очень любит Томек высокие фразы, но сейчас я готов простить их оптом, сразу и на все времена. Просто гора с плеч. По крайней мере, сегодня войны не будет. Тем не менее…
– Советский Союз не агрессор, – лейтенант тоже мастер словесных построений. Правильно в общем, в случае любых конфликтов, ему выступать дипломатом, соответственно, нахватался. – Нам не нужна чужая земля…
– Томек, ты не в курсе, кто стрелял ночью? – лучше бы уйти от этого пафоса. А то от него так политикой воняет за километр, что можно «договориться». Томек вроде бы обычной польской истеричности не подвержен, и катынефилией не страдает. Но, береженного Бог стережет, а стереженного конвой бережет.
– Не могу знать. Это не на нашей территории. Где?то севернее, – поляк задумывается. – Возможно, где?то были недоразумения. Поэтому и предупреждают.
Он замолкает. Потом решается:
– Вроде, на севере бои с немцами из вермахта. Я сначала не понял, но если СССР из сорок первого, то и немцы могут быть… Матка боска! – улыбка пропадает с его лица. – Если Польша перенеслась в сорок первый, то на Западе нацистская Германия!
– Спокойно, Томек! – сразу сбиваю волну. – Немцы без зубов, армия у них была на месте твоей заставы. Неужели бравые жолнежи не надают по морде беззубому вермахту. На «семьдесят вторых» против «двоек»? И мы поможем. СССР, в смысле. Опять будем дружить странами! Рокоссовскому руку пожмешь. Хотел же!
Томаш немного успокаивается. Как хорошо, что поляк из него… необычный..
– Конечно, справимся. Спасибо, Сергеич! – видно, что офицеру стыдно прорыва своего генетического, наследственного страха перед нацистами. Чего стыдится, в ту войну больше, чем полякам, досталось, разве что евреям да белорусам. Но ему стыдно, поэтому меняет тему.
– Ефим Осипович тоже здесь?
– Нет. Еще вчера уехал.
Следует пауза. Говорить особо нечего. Стоять под дождем тоже приятного мало. Мы, конечно, не сахарные, не растаем. Но все равно… Томек вежливо раскланивается и собирается уезжать. Неожиданно вспоминаю, что должен сообщить обязательно.