А я вздохнул и, понимая, что поспать больше не удастся, направился в галерею с целебными бюветами: стакан минеральной воды мне сейчас точно не помешает. Заодно на ходу и зарядку сделаю, и солнышком напитаюсь.

К моему изумлению, у одного из краников стояла Райка и с великой сосредоточенностью набирала в графин воду. Рядом с ней на каменной скамеечке стоял еще один, уже заполненный графин, а возле него лежал пакет с тремя пустыми полуторалитровыми пластиковыми бутылками.

— С Новым годом, Раиса Васильевна, — сказал я, подставляя стакан под струйку минеральной воды из соседнего краника.

Райка — ее я решил величать на вы, пока держит трезвость, чтобы она ощущала разницу в отношении, — вздрогнула, и графин громко звякнул о металлический краник.

— Ой… И вас, Сергей Николаевич, с наступившим. — Она торопливо вытерла руки о фартук. — Я тут это… гостей много, а Нина Илларионовна с ног сбилась. И она говорит: надо графины с минералкой в холле поставить, чтобы люди видели и пили. Но вы не подумайте, я не напрашивалась.

— Да я и не думаю. Просто хотел помочь.

Вытащив из пакета одну из бутылок, я свинтил крышечку и пристроился рядом набирать воду. Райка изумленно на меня покосилась, однако прогонять из галереи моего же санатория не решилась.

Пока она набирала графин, я изучил ее профиль и ужаснулся.

Богачева Раиса Васильевна, 31 год

2-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Признательность.

Биологический возраст: 52.

Ну дела… На двадцать один год старше паспорта. И это уже после месяца трезвости… Может, все-таки помочь ей? Доза «Вазорелаксина-Икс»… или как бы его лучше назвать? «Антибухин»? «Непейзол»? «Бухлостоп»? «Кодирол»? «Трезвекс»? Ладно, подумаю еще.

Так вот, доза благодаря системному таланту считалась теперь сама собой: весу в Райке килограммов пятьдесят с небольшим, печень сильно потрепанная — значит, надо брать вчетверо меньше лошадиной порции Федьки и растягивать на неделю, малыми порциями. И побочек у нее будет намного меньше, чем у тех алкашей.

Оставалось спросить ее саму.

— Как вечера проводите, Раиса Васильевна? — спросил я, принимая у нее наполненный графин.

Райка замерла над бюветом. Поняла, конечно, о чем я.

— Тяжко вечерами, — вздохнула она, но ответила честно. — Днем ничего: учеба, потом к Борьке забегу, потом по хозяйству. А вечером сядешь у окна… и в голове одно. Я уж телевизор на всю громкость включаю. Вязать вон начала, носки для сынишки. Кривые, правда, получаются…

— Кривые — это ничего, — сказал я. — Главное, теплые. Про Ерофея слышали уже?

— Да вся деревня слышала. — Она слабо усмехнулась. — Очнулся, говорят, а от водки шарахается, как черт от ладана. Бабы говорят — порченые они теперь. А вот Чепайкин считает, что они одержимы бесами. Что Ерофей, что Колян с Федькой.

— Не порченые и не одержимые, а исцеленные от алкоголизма, хоть и против собственной воли. — Отставив наполненную бутылку рядышком с графином на каменной скамейке, я повернулся к ней. — Раиса Васильевна, я вам сейчас скажу одну вещь. Вы дослушайте до конца, а потом уже отвечайте, договорились?

Кивнув, она на всякий случай закрутила краник.

— Есть средство, — сказал я. — Новое, в аптеках его нет и долго еще не будет. После курса организм перестает принимать спиртное. Совсем и навсегда. Это не кодировка, когда человек боится и терпит, а потом внезапно срывается. Тут совершенно по-другому: организм сам не примет. Захотите выпить — не сможете физически, вытошнит. И обратной дороги нет: раскодироваться или передумать не получится, и «по чуть-чуть по праздникам» тоже больше не будет. Никогда. Теперь о плохом. Средство изучено плохо, людей через него прошло — по пальцам пересчитать. Что оно даст через десять лет, вам честно не скажет никто, и я не скажу. Первые дни после приема будут тяжелыми: слабость, голова чугунная. Тем троим досталась доза в разы больше вашей, да еще и без присмотра, поэтому у вас все пройдет мягче, но легкого процесса не обещаю. Дозу под вас я рассчитаю точно, это моя работа. А вот решение должны принять именно вы, не я. Подумайте хорошенько, никто вас не торопит.

Райка дослушала молча, комкая пальцами фартук, и спросила только одно:

— А Борьку мне вернут? Если я совсем-совсем пить не буду?

— Это решаю не я, а опека, — честно ответил я. — Но трезвая мать с работой, которая месяцами не берет в рот ни капли, — это совсем не то, что было раньше.

— Тогда давайте, — решительно выдохнула она. — Хоть сейчас давайте. Я согласна!

— А вот сейчас как раз нельзя. Сейчас, Раиса Васильевна, праздники, голова у всех дурная. Даже у меня. Подумайте спокойно. Пройдут зимние каникулы — вернемся к разговору, и, если не передумаете, начнем. Средство никуда не денется, оно у меня под замком.

— Мне думать нечего, Сергей Николаевич, — упрямо сказала Райка и снова открыла кран, подставив под струйку бутылку. — Но раз вы говорите думать — подумаю, чего уж мне еще остается? Носки как раз довяжу.

Кивнув ей, я вышел из галереи, а за спиной снова зашумела вода.

Не успел я выпить свой утренний стакан воды и продышаться, как вернулась команда Человека-паука. Мальчишки притарабанили мне целую гору съестных припасов и даже кастрюльку с оливьешкой прихватили.

Я вздохнул, глядя на это калорийное безобразие, и сказал:

— Молодцы. Ладно, теперь давайте завтракать.

Но пацаны завтракать не хотели. Они хотели в команду Человека-паука, и желательно срочно. А Степка сообщил:

— Я уже завтракал.

— А остальные?

— Мы тоже, — с самым честным выражением лица заверили Борька и Андрюха.

— А как вы вообще тут оказались с самого утра? — удивился я.

— Так дядя Гена вез тетю Тайру на работу, и мы заодно попросились, — важно, на правах старшего, заявил Андрей.

— И что, мама вас отпустила?

— Не знаю, — пожал плечами мальчишка, — она спала.

И, предупреждая мои возможные вопросы, он быстро добавил:

— Но вы не думайте, мы Ольке сказали, что в санаторий едем. Она потом маме передаст.

— Ну хорошо, — вздохнул я, понимая, что противиться судьбе в лице этих мальчишек бессмысленно.

— Дядя Сережа, а какое будет второе задание? — ерзая от нетерпения на стуле, спросил Степка. — Мы можем еще булочек вам с кухни принести. Тетя Нина тоже спит и ничего не видела.

Я поднял палец, останавливая их порыв:

— О нет! Второй экзамен будет на хитрость. Вы должны придумать общее кодовое имя для всей вашей команды — чтобы оно было тайным и смешным и чтобы ни одна живая душа, кроме нас, его не знала. Идите и думайте.

Если я надеялся, что они заиграются и забудут, а мне хоть полдня удастся провести спокойно, то глубоко ошибался.

Буквально минут через двадцать, когда я корпел над дополнительной программой исследований с пациентами дома престарелых, а обитатели санатория, отсыпавшиеся после бурной новогодней ночи, по очереди начали сползаться к чаю, в мою комнату снова постучали. Это оказалась Ева с зажатым под мышкой ноутбуком и карандашом за ухом.

— С наступившим, Сергей! Я на две минуты, — торопливо сказала она, усаживаясь напротив меня на стул.

— И тебя, Ева, — сказал я, отодвигая бумаги. Ева как-то незаметно и уже окончательно перешла со мной на доверительное ты, и я принял заданный тон.

— Мне сегодня звонили из Казани, — сразу начала она, открывая ноутбук. — Ну, ты же знаешь: наша Казань, когда надо, — большая деревня. Так вот, моя достопочтенная мачеха Фарида уехала отсюда еще в семь утра, причем даже не прощаясь. В десять она уже завтракала с какой-то закадычной подругой в кофейне, а к полудню у нее в салоне сидели юристы. Причем не тот ее штатный мальчик, который правит договоры аренды, а сильная команда со стороны, из консалтинга. Первого января, Сергей! В половине двенадцатого утра! Ты же понимаешь, какие нынче юристы и что сегодня за обычный тариф они даже на звонок не ответят?