— Тогда чего мы ждём? — вскинулся я. — Пошли искать её. Сможешь закрыть? Ты же хранительница.

— Сначала её надо найти. Я не чувствую её с такого расстояния, и она должна быть открыта. — Ная вновь повертела в пальцах ложку и положила её строго параллельно краю стола. — В том и беда, Александр: прореха дышит. Открылась — выпустила — закрылась. Закрытая, она молчит, и найти её не может никто, ни тварь, ни я. Мы можем месяц ходить там кругами, топтать тропу ровно по шву и не заметить. Искать надо, но не наскоком.

— Понял, не наскоком. — Я постучал пальцем по тетради. — Тогда начнём с того, что имеем: разведчик приходил в ночь на воскресенье, след старый, но других у нас нет. Собираемся и идём сегодня ночью, не ждать же, пока он вернётся и пересчитает нас.

Ная посмотрела на меня, потом на тетрадь и чуть улыбнулась.

— Доедай гарнизон, защитник, — вздохнула она. — Ночь будет холодная.

Собирались молча: порванная куртка вместо униформы, молоток за пояс, топорик, перчатки, брелок-фонарик. Ная благословила лезвие прямо в прихожей, и рыжий отсвет лёг на сталь привычно, будто перчатка на руку.

Телефон с полным зарядом отправился во внутренний карман поближе к телу, чтобы батарея не сдохла на морозе. Хм, а ведь я таким же жестом спрятал лист с предложением Элины Викторовны. Две мои новые жизни обзавелись одинаковыми привычками.

Вышли в половине двенадцатого. Ночь стояла ясная, звонкая, морозная до скрипа. У первого угла Ная тихо сказала: «За нами идут от второго подъезда».

Я не обернулся, успел сдержаться. Перешёл на другую сторону, к витрине закрытой аптеки, и в отражении поймал знакомый силуэт: пуховик, походка вразвалку, руки в карманах. Петрович. Дистанция метров сорок, взгляд куда угодно, только не на нас.

— Твою ж мать! — сказал я одними губами. — Дозор увязался.

— Он ходит за нами не первый раз, — так же тихо отозвалась Ная. — Дважды я чуяла его у гаражей, но издалека, по ветру. Сегодня он ближе. Он не враг, Александр, но он считает наш двор своим делом. С ним поговорим позже.

— Согласен, — сказал я. — Сегодня уходим. Увидит, куда мы идём, — начнёт отговаривать. Да ещё тварь на него выйдет.

Уходить огородами от собственного соседа — упражнение, не предусмотренное ни одной должностной инструкцией. Мы свернули в проходной двор за «Пятёрочкой», нырнули между гаражами, пересекли тёмный детский сад по диагонали.

Ная перетекла через заборчик легко и бесшумно. Я перевалился следом с грацией мешка картошки, и эльфийка придержала меня за рукав, не дав загреметь. Мы замерли в нише у трансформаторной будки плечом к плечу, дыша в шарфы.

Через полминуты мимо прошёл Петрович. Он больше не изображал вечернюю прогулку, шёл быстро, растерянно вертя головой, и под фонарём я разглядел, что он всерьёз встревожен. Дойдя до перекрёстка, он постоял, зло сплюнул и двинулся обратно к дому.

— Он за нас боится, — шепнула Ная мне в плечо. — Старый солдат смотрит на молодых дураков и боится.

— Дураков? — переспросил я.

— Ага. Тех, что добровольно выходят холодной ночью навстречу опасным тварям, и всё ради крыши над головой. — Она помолчала, задумавшись о своём. — У людей есть слово для такого?

— Есть. Ипотека, — подсказал я.

Она беззвучно засмеялась мне в рукав. Но смешного тут было от силы половина: этими ночами я и правда зарабатывал на будущее жильё, просто взносы принимали молотком.

След разведчика за гаражами у теплотрассы отыскала Ная. Для меня это были обычные собачьи следы, каких вокруг сотни. Эльфийка присела над цепочкой, повела ладонью над отпечатком и покачала головой.

— Он! Лапа узкая, шаг рваный. И холод под следом — снег внутри спёкся. След старый. Пойдём по нему, но не жди многого, он петляет.

Грызень не просто петлял. Первый час след вёл нас вдоль теплотрассы к пустырю, потом свернул к промзоне, и я уже решил, что всё сходится. А след развернулся, обошёл собственную петлю стороной и ушёл к железной дороге. Через полчаса опять разворот. Так ходит по району пьяница, забывший, где живёт, только пьяницу я бы понял, а тут никакой системы не видел.

Работали мы молча: Ная читала следы и вела, я смотрел по сторонам. На развилках она показывала направление ладонью, я отмечал поворот про себя и старался запомнить приметы.

Минус пятнадцать не делает скидки защитникам. Сначала перестали чувствоваться щёки, потом пальцы в перчатках сделались толстыми и чужими, и кнопку на брелоке-фонарике приходилось нажимать сразу двумя. Ная тоже зябла: шла всё медленнее, а огонёк, который она гоняла между пальцами для тепла, постепенно бледнел.

На холме у гаражей мы остановились и посмотрели в сторону промзоны. За пустырём лежала тёмная полоса: корпуса с выбитыми окнами, ржавый кран над бывшей погрузкой, бетонный забор с завитком колючки поверху. Огней не было ни одного, только за дальней трубой мигал красный маячок. Днём я проезжал мимо тысячу раз и в ту сторону не глядел.

— Тихо, — сказал я. — Даже собак не слышно.

— Зверьё умнее людей. — Ная стояла рядом, и пар от её дыхания казался белее моего. — Оно не ждёт, пока придёт беда. Идём, след сворачивает.

Потом Ная замерла над очередным отпечатком и подняла руку. По её словам, следу был час, а то и меньше: снег в нём ещё не затянуло инеем. Разведчик вернулся и ходил где-то рядом.

Дальше мы играли в игру, правил которой я не знал. Мы ускорялись, след уходил в сторону. Мы затаивались у бетонного забора, минут через двадцать выяснялось, что тварь обошла нас по широкой дуге с подветренной стороны. Ная срезала и вела нас через такие щели, о которых не знал даже я, выросший среди этих гаражей. Каждый раз итог был один: он ушёл отсюда буквально в последний момент.

Один раз мы на несколько секунд увидели грызня на крыше гаражного ряда против неба. Узкий силуэт с неправильно вывернутыми суставами замер и повернул голову. Два красных уголька посмотрели на нас через пятьдесят метров морозного воздуха спокойно, без голода, потом крыша опустела. Ни звука, ни осыпавшегося снега, только что был — и нет.

— Видела? — выдохнул я. — Он не напал.

— Видела. — Ная не отрывала взгляда от пустой крыши. — Он не бегает от нас, Александр, он изучает. Мы для него добыча, которую отложили на потом.

От этой мысли стало холоднее, чем от мороза. Одно дело зверь, который хочет тебя съесть, а совсем другое — умная тварь, которая собирает сведения.

— Он нас чует, — признала она. Мы стояли под козырьком теплотрассы, пар от дыхания оседал на её ресницах. — Раньше, чем я чую его. Ветер его, ночь его. Больше двух часов кружим, Александр. Пока мы за ним ходим, он хоть во двор не лезет.

— Уже не ноль. — Ноги я не чувствовал примерно от колен, а пальцы в перчатках собирались в кулак со скрипом. — Ладно, признаю, бегать за ним глупо. Он в этой игре родился, а я её только разучиваю.

Полез за телефоном записать, пока свежее, но экран не ожил: мороз сожрал батарею быстрее всякой твари. Я то и дело доставал его свериться со временем, и внутренний карман не спас. Даже полный заряд с вечера не помог. Пришлось проговаривать про себя и запоминать время, повороты, три разворота. У закупщика память — второй склад.

Домой добрели к трём. Дома было тепло до звона в ушах. Ная стянула с меня заиндевевшую куртку, толкнула к батарее и поставила чайник. Когда закипел, вручила мне кружку с чаем. Я сидел, грел о неё пальцы и додумывал мысль, до которой стоило дойти ещё неделю назад.

— За потенциальным покупателем не бегают, — сказал я. — Его приманивают. Скидкой, дефицитом, чем угодно, но прийти он должен сам, в нужное тебе время и в нужное место. Нам нужна приманка, Ная, такая, от которой этот осторожный не откажется, даже если учует ловушку.

Она стояла у плиты спиной ко мне.

— Есть такая приманка. — Эльфийка медленно обернулась. Лицо у неё было спокойное и решительное. — Моя кровь, Александр. Одна капля на чистом снегу. Твари чуют её издалека, и даже осторожному разведчику трудно устоять. Для них это не запах, а зов.