– Куда ты привел меня, б-батюшка? – Дрожа, Агнея еще крепче вцепилась в конскую гриву.
– Живу я здесь! – Кострига показал в нагромождение стволов. – Идем со мной.
– З-зачем?
Кострига протянул руку – и Агнея как-то сама соскользнула с конской спины.
– Пойди вслед меня… – влился в уши неоспоримый приказ, и Агнея поневоле двинулась за Костригой – в черную дыру, что открылась между стволов корбы.
Она ступала прямо по темноте – и, сделав три шага в пустоту, обнаружила себя в избе, слабо освещенной парой лучин. На лавке кто-то стонал.
– Женка моя мается, родить не может, – сказал за спиной Агнеи Кострига. – И то – куда ей рожать, старая слишком. Подсоби, а не то помрет – худо будет. Всему свету белому не жить…
– Я? – Агнея снова испугалась. – Да куда же мне? Что я могу?
– Было время, мать твоя, Соломонида, всякий год приходила моей женке пособлять. Теперь ведь нет ее, злые люди лихорадке ее скормили.
– Моя мать приходила сюда? – Агнея обернулась к Костриге.
В темноте норы он вовсе утратил сходство с человеком и выглядел как та куча старой соломы, которую дед Еникей со своей сиротской дружиной собрал со всех дворов.
– Всякий раз приходила, как провожали меня со света белого, – ответил голос, похожий на шелест прелой соломы. – Такие нынче дни – старому лету конец, новому начало. Но чтобы новое народилось, ему подмога требуется. Соломонида женке моей помогала, а та взамен ей помогала, вот она и славилась, что из рук ее всякое дитя живым выходит.
– Но что я могу? – с отчаянием взмолилась Агнея. – Что я умею? Я ведь только при матушке…
– А кто умеет? Там у вас повитух больше нет, плачея одна осталась, да она не годится. Тут не провожать, а встречать требуется. Только ты и сумеешь. Авось мать тебя обучила чему.
Кострига замолчал и расползся по полу кучей соломы, являя свое бессилие. Агнея сглотнула, боязливо оглядываясь. Слабый свет позволял видеть толстенные бревна стен, но кровля и дальний конец жилья пропадали во мраке. Идти отсюда было некуда: позади болото, впереди самая Навь.
С лавки опять раздался стон. Агнея сделала робкий шаг вперед. Она не раз уже бывала с матерью при тяжелых родах, но только помогала. Говорили, что у нее легкая рука, но за ней всегда стояла мать с ее умением и опытом.
Но с таким, кажется, и Соломонида в белом свете не встречалась. На лавке лежала не женщина, а старуха – как такой удалось зачать? По изголовью разметались спутанные седые волосы, словно грязный снег. Темное, почти бурое лицо, глубокие морщины – как борозды на поле. Крупные, корявые, руки, воплощавшие сам бесконечный крестьянский труд, вцепились узловатыми пальцами в огромный живот – такой огромный, будто собиралась она родить не ребенка, а теленка. Ложем старухе служила груда палых листьев, весь пол возле лавки был усеян ветками, завядшими цветами, орехами, сморщенными яблоками, пересыпанными зерном всех видов.
– Ох, матушка… – невольно охнула Агнея.
– Тяжко мне… – низким голосом отозвалась старуха, и Агнея вздрогнула – голос шел откуда-то из глубин под ногами. – Тяжко…
– Как тебе помочь? – прошептала Агнея, смутно начиная подозревать, кто перед ней, и немея перед значимостью этого дела.
– Как… расскажи… как мне родить? Как дитятко мое в белый свет из сырой земли выпустить?
Мать-сыра-земля – вот кто перед ней. В белом свете она в эту пору спит, ждет, пока солнце растопит и снимет с нее одеяло снегов, умоет первыми дождями. Помолодеет она, оденется в зеленое платье, украсится цветами лазоревыми. Бросят в нее люди семена, а небо-отец дождем польет – станет она вынашивать урожай, а в конце лета придут жнеи молодые – серпы золотые, примут роды у матушки-земли. Но то будет в белом свете и растянется на все новое лето. А здесь, сейчас, само это новое лето должно родиться.
Как? И словно кто-то невидимый шепнул ей на ухо: Агнея вдруг сообразила, что нужно делать. И запела негромким нежным голосом, словно баюкая:
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок сеять?
Белый ленок сеять?
После первых слов голос Агнеи окреп: эту песню она сто раз пела с девками своей рощи, и к припеву привычно начала притоптывать:
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Тьма подземной норы прояснилась, замелькала перед глазами зеленая роща, девки миловские в хороводе – Стефанида, Марианушка, Улитка, Валяшка и Варашка, Нушка, Леканида, Баянка, Ефрасья… За них за всех Агнея пела уже во весь голос, ничего не боясь:
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок брати?
Белый ленок брати?
Девки пустились в пляс, и Агнея заплясала, топая, как положено для пробуждения земли:
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Звонким голосом Агнея пела обо всем, что делается от посева льна – как белый лен стелити, мяти, трепати, мыкать…
По мере пения тьма все больше рассеивалась, в жилище откуда-то пролился яркий солнечный свет, но самого жилища Агнея не увидела. Вокруг нее расстилалось широкое поле – сколько хватало глаз, оно во все стороны уходило за небокрай, – засеянное льном. Тонкие, с мелкими листочками зеленые побеги открывали яркие голубые глаза цветов, над ними с веселым жужжанием вились пчелы.
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок прясти?
Белый ленок прясти?
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
Сквозь собственное пение, поддержанное голосами других певиц, Агнея стала различать ритмичные стоны. Земля содрогалась под ногами в лад ее пляске, поддерживала песню без слов. Не сбиться с лада, вот что важно, откуда-то знала Агнея. И поле менялось у нее на глазах: тонкие стебли пожелтели, побурели, на месте голубых цветков появились бурые маленькие коробочки семян.
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Стебли, выдернутые с корнем, широкими полотнами устилали поле, потом собрались в небольшие снопы, будто сами решили завести хоровод, – покружились, составили кучки. Нырнули в пруд, потом разлеглись на стерне стлища для просушки… Летом и осенью урожай льна принесет много тяжелой грязной работы, но чтобы он появился, в дни зарождения нового лета ему веселой плясовой песней указывали путь.
Земля стонала все громче, содрогалась все сильнее. Агнея дошла уже до «Как же мне матушка молодца дарити?», как вдруг рядом раздался мощный, глубокий, полный боли и радости крик. Он заполнил весь этот мир между полем и небом, и Агнея замолчала, пряча лицо в ладонях. Вдруг пала тьма, потом опять посветлело.
Агнея отняла руки от лица… и широко раскрыла глаза. Перед ней расстилались зеленые луга, перемежаемые холмами и голубыми речками. Над лугами раскинулось яркое летнее небо, слегка разбавленное белыми облаками. И из этой голубизны к земле летел человек – держа руки так, как делают, когда прыгают с речного обрыва в воду. Божечки, – Агнея испугалась, – да он же сейчас разобьется! Воздушный ныряльщик еще не достиг земли, как взгляд Агнеи потянуло вверх какое-то мельтешение. Она подняла глаза – среди облаков мелькали десятки цветных точек, медленно оседающих вниз. Приглядевшись, она различила малюсенькие фигурки людей. Все они, одетые в яркие разноцветные одежды, вот так же плыли из глубины голубых небес к земле. Наверху их делалось все больше и больше – уже не десятки, а сотни, словно чья-то исполинская рука бросала их горстями, как сеятель бросает семена из короба в борозды. Агнея видела эти горсти, они возникали ниоткуда и рассеивались, широким облаком оседали на землю, на вид невесомые, как крылатые семена березы.
