Он встает. Распрямляется, усталые плечи, подходит к окну, а потом — бам! Удар головой, звон разбитого стекла, осколки и кровь, крик, его все еще напряженный затылок сквозь стекло, кровь на его темной коже, реки крови, стекающие по его голове и щекам, боевая раскраска, гражданская война, можно ли убить что-то уже мертвое? Я бросаюсь к нему, протягиваю руки, но он хватает меня за волосы, обдает меня своим напитанным кровью дыханием, обдает своим безумием. Все из-за тебя, дрянь этакая, гнусная маленькая шлюха! И он отшвыривает меня в другой конец комнаты, Жюст, мой Жюст, мой единственный мужчина отшвыривает меня со всей силы, я всего лишь мертвый груз, дряблый комок белья, но этого ему мало, он снова подходит ко мне и, сграбастав за шкирку, тащит в ванную, прижимает мое лицо к зеркалу, вдавливает в него: смотри, Мамочка, смотри, что ты наделала, посмотри на нас!

Боль в моем черепе, боль в моем теле, это ничего, это только сердце рушится и разбивается, это только мой живот бормочет бога ради, это только моя жизнь падает и куда-то проваливается, все исчезает и уничтожается.

Мой рассудок скользит по бесконечному склону, на что-то натыкается, подскакивает. Меня обволакивает, сковывает туман, цвета исчезают, вместо них появляются черные и серые тени, неясные формы, заторможенные движения. Из дальнего далека доносятся какие-то звуки, проникают в мое сознание. Больше нет ни холода, ни тепла, я витаю точно посредине между болью и облегчением. Может быть, я умерла, наконец? Я витаю над морем крови.

Увы, я очнулась. Сквозь разбитое окно сочился воздух. Я почувствовала горький запах, мои пальцы скользнули в красную лужицу. Вокруг меня — землетрясение. Мебель перевернута, вещи разбросаны, а у стены наша нетронутая, неразобранная постель. На часах половина шестого, точнее семнадцать часов тридцать минут, судя по свету, разлитому по комнате. Мне было больно, болело все лицо и остальное тело; а к общей ломоте и разбитости добавлялась еще наковальня, застрявшая в голове. Я дотащилась до ванной. Зеркало было грязное, в розовато-белых потеках. Я вытерла его на скорую руку. Мое сердце сильно колотилось, отсылая мне эхом: смотри, смотри, что ты наделала! И тут я увидела свое отражение, да, свое лицо — распухшее, бесформенное, с воспаленным, возможно, сломанным носом, с запекшейся на губах кровью, с приклеившимися ко лбу прядями всклокоченных волос, с ободранными скулами — черное, желтое, синее, восковое. Я долго рассматривала себя, не видя, и все прикасалась пальцами к своей изуродованной коже, но это было такой мелочью по сравнению с моей внутренней катастрофой, с уничтожением моего существа. Я налила воды в чашку, взяла вату, немного аптечного спирта и промыла свои раны. Затем привела квартиру в порядок. Собрала один за другим все осколки стекла, вплоть до самых мелких, которые высматривала, ползая на коленях по полу. Бросила все сломанное и разбитое в мусорное ведро и вынесла на помойку.

Наконец легла на кровать, поставив туфли рядом с собой, и стала ждать. В комнате потемнело, потом настала ночь. Незадолго до рассвета я внезапно встала и открыла шкафы. Слава богу, вещи Жюста были здесь, пропитанные его запахом. Я снова легла. Свет возвращался, потом исчезал, и так несколько раз. Время не казалось мне долгим, я ни о чем не имела своего мнения, не хотела есть. Разве что выпила одну-две бутылки воды, но потом перестала испытывать и жажду. Иногда в доме раздавался какой-нибудь звук, или слышались шаги на улице, под окном. Я вздрагивала: Жюст? Но это был сосед, почтальон, прохожий, ребенок. И никогда Жюст, потому что Жюст так и не возвращался. Заря и ночь бежали по кругу над моей половиной постели. На моем лице образовались коросты, высохли, отвалились. Нос болел все меньше и меньше, потом совсем перестал. Я чувствовала на ощупь, что он отличается от прежнего, стал другим. И конечно, теперь это была уже другая Аньес.

Заря и ночь все бегут по кругу, я без Жюста, Жюст без меня. Заря и ночь бегут по кругу, я не смыкаю глаз: он может прийти. Или же закрываю их, потому что меня, видимо, одолевает изнурение, но я этого не знаю. Продолжаю считать, что постоянно держу глаза открытыми, даже когда они склеиваются от усталости. Другие на моем месте могли бы решить, что он не придет, но я жду. Мало-помалу вновь начинаю думать. Какая ошибка. Какое невыносимое, гнусное недоразумение. Несмотря на это имя, несмотря на то что нас связывает нечто иное, чем просто любовь, конечно, любовь не имеет ничего общего с нами, слишком мелко, слишком легко, для нас нет слова, нет подходящего выражения, никакого объяснения, только факты, наблюдение за фактами, доказательство, очевидность! Я пытаюсь отыскать виноватых: кто на него влиял, кто манипулировал им исподтишка? С кем алкоголь и безвольные ночи? Кто прячется за объективом? А в зале для бокса? Я ничего не знаю о его вселенной, хотя, пожалуй, знаю: Абель. Важная персона, пузатая звезда, которая позирует с лыжами на ногах, верный усач, гордый своим успехом, особый советник, спец по шикарным туфелькам.

Звонит телефон, но у меня уже нет сил, чтобы встать. На автоответчике голос Франсуа, наверно, я брежу. Франсуа? Я слишком измучена, чтобы ненавидеть его или злиться. Я уже не знаю, кто такой Франсуа, я уже не знаю, кто я сама такая. Улавливаю только одно: сегодня воскресенье. Я подтягиваю к себе колени, прижимаю их к своему животу, хочу теперь, чтобы все кончилось, потому что Жюст… Я тотчас же прекращаю бороться, мои веки смыкаются и запечатываются, мышцы размягчаются, сегодня воскресенье, хороший день, чтобы перестать ждать.

Думаю, что наконец-то после этих пятнадцати лет…

Думаю, что хватит спать.

Поворачиваюсь к стене.

И тут он приходит.

Ключ поворачивается, дверь открывается, это он. Входит в комнату. Я приподнимаюсь на постели, моя грудь и грудная клетка готовы взорваться, в сознании ли я? Неужели я еще существую? Он вернулся, кажется, почти нормальным, только вот ни одного слова, ни одного взгляда, но он здесь, это главное, должно быть, он поразмыслил, понял свою ошибку, тем не менее он угрюм, глядит в пол, куда-то в бездну, сам неживой, напряженный, направляется прямо на кухню, и мне удается удивиться: видел ли он меня?

Я подхожу к нему: он вернулся, значит, все будет как прежде! Я протягиваю к тебе руки, Жюст, потому что у меня нет слов, я могу только сказать, что люблю тебя, могу произнести только это, пару нелепых слов: люблю тебя, мне чуть-чуть стыдно, но это сильнее меня, тем хуже для слащавой сентиментальности, тем хуже для искрометного остроумия, мне было так страшно, так больно, я поверила, если бы ты знал, как это смешно, конечно, но я поверила, тогда лучше уж закрыть глаза и умереть на этой постели, я уже ничего не ждала, Жюст, кроме этого, я уже не ждала тебя, и вот ты здесь, в сантиметре от меня, в секунде от меня! Моя жизнь несется вскачь, движется, наполняет мне вены, согревает своим теплым дыханием, отправляется ласкать тебя, Жюст, и касаться твоей черной кожи, и зализывать, залечивать следы этого ужасного недоразумения, забыть этот недуг, эту боль и все остальное, включая кошмары, Жюст, потому что снова ты и я!

На этот раз его глаза скользнули по моим. Он делает паузу, застывает, что он собирается объявить? Его рот приоткрыт, но оттуда ничего не выходит, неужели он молчит нарочно? Он не торопится, его зрачки блуждают по мне, рассматривают, изучают, тут я вспоминаю о своем разбитом лице, не очень-то приятно видеть тебя такой, Аньес, но ведь в конце-то концов… а?

Он хватает меня за ворот, приподнимает, до этого я еще верю, но он все туже сдавливает мне ворот своими скрюченными пальцами, так что я задыхаюсь, мне больно, мне страшно, и вдруг он отшвыривает меня от себя, убирает со своего пути, рубит воздух злобным жестом, словно хочет вымести пространство, и, оставив меня размазанной по стенке, берет стакан воды, а пока я снова молча разбиваюсь вдребезги, садится возле двери с усталым вздохом и презрительным взглядом.