Когда все было кончено, участники события столпились посреди двора.
Хмельная удаль местных жителей прошла. Раненые крестьяне, кто мог, вставали с земли сами, тяжелых по приказу Кузьмы относили в господский дом. «Одалиски» Меченого организовали там лазарет.
– Не знаешь, что это за люди? – спросил я старосту.
Он был напуган, губы его тряслись и ничего путного сказать не смог. Вместо старосты ответил легко раненный крестьянин со смышленым лицом:
– Это ловчего Иван Михалыча Пушкина прикащик, – указал он на убитого командира. – Тот как узнал, что наш боярин преставился, так и решил нас в свое поместье заманить. Уговорщиков присылал. Только мы своего согласия не дали. Тогда, видать, нас решили силком с земли согнать и в свою крепость перевести.
– Зачем же людей нужно было рубить?
– Для послушания, – нравоучительно заметил мужик. – С нами без строгости никак не можно.
– Ихние крестьяне разбежались, – вмешался в разговор другой мужик, – так они нас хотели себе забрать, Николаич нас давно смущал, уговаривал, только мы его по-своему поучили! Крестьянин указал пальцем на дерево у ограды, на котором висел мой недавний знакомец. – Пущай теперь покачается! Мы и тебя за пушкинского человека приняли. Извини, коли обидели.
Лезть со своим уставом в чужой монастырь не было смысла, и я промолчал.
– А с Серегой что, – спросил я смышленого мужика, – живой?
– Такты ж его сам до смерти зарубил! – удивился мужик. – Неужто спьяна на помнишь?!
– А второй, который с ним и Николаевичем был, Ванька?
– Тот, как пушкинские напали, убег, а может, ты его напугал, это нам неведомо.
– Ладно, – прекратили несрочный разговор, – будем лечить раненых.