— Нельзя, — охотно согласился я. — Только вот что делают сейчас все эти Содерини, Ручеллаи и прочие Строцци, узнав о закрытии городских ворот и о взятии штурмом монастыря Сан-Марко, оплоте учеников Савонаролы?
— Готовятся бежать.
— Или сражаться, — парировал я мнение, высказанное Пьеро. — И лучше бы с ними договориться, дабы избежать уличных боёв, пожаров и прочих сомнительных прелестей, столь часто возникающих при смене власти. Уверен, что большинство флорентийцев ещё помнят, что творилось в дни "заговора Пацци", когда пытались свергнуть вашего великого отца.
Медичи помрачнели и задумались. Оба были тогда ещё детьми, Джованни и вовсе несмышлёнышем трёх лет от роду, оо суть не в этом. Обоим не хотелось быть причастными к излишней крови, которая ознаменовала бы собой первые дни перехода от республики к монархии. Я их более чем понимал, а значит и выдавленные Пьеро слова не стали откровением.
— Договориться можно, но только о признании моей власти над Флоренцией. Хочется казнить многих, но придётся обойтись изгнанием. Только не сочтут ли желание договориться за слабость?
— Не сочтут, если перед этим показана сила. Тем же, кому мало примера монастыря Сан-Марко, придётся добавить. Но вашему высочеству лучше прибегнуть к силе лишь тогда, когда кто-то откажется слушать.
— Они откажутся. Чезаре, — процедил Пьеро. — Вы не знаете их так, как знаю я!
— Отказавшиеся потеряют ВСЁ своё состояние. Это покажет как готовность Медичи к дипломатии, так и их жёсткость к тем, кто не пожелал воспользоваться милостью герцога Флорентийского.
Вот и произведена "идеологическая накачка". Глаза у Пьеро заблестели, решительности прибавилось, теперь остаётся лишь следить за его действиями и, случись что, вежливо вносить коррективы. В ближайшие сутки город должен перейти под контроль наших войск. Наших — это отрядов Медичи и Борджиа. Именно под знамёнами родов, а никак не Рима и Флоренции, должна происходить — и уже происходит — смена власти. Кому нужно, тот поймёт. Сейчас или несколько позже — это не так и важно. Хотя… лучше, если до некоторых персон этот посыл дойдёт с некоторым запозданием.
Франция, Париж, март 1493 года
Любой правитель, тем более могущественного государства, рано или поздно привыкает к тому, что хорошие известия чередуются с не слишком радующими, а то и вовсе плохими. Другое дело, что получая любой вид этих самых новостей, умный правитель сперва как следует подумает, а уж потом будет заносить услышанное в раздел дурных, нейтральных или радующих событий. Ну и про разновидности трёх основных разделов забывать также не следовало.
Король Франции Карл VIII старался взвешенно, вдумчиво подходить к решению тех или иных задачек, которые жизнь подкидывала ему с завидным постоянством. Ещё в первые годы правления случилась война за сохранение короны с герцогом Орлеанским. Опасным противником, пользующимся поддержкой немалой части французской знати и герцога Бретонского. Тогда ему повезло, опытные полководцы во главе с Луи де Ла Тремуйлем не просто разбили войска бунтовщика, но смогли взять в плен его самого, тем самым обезглавив восстание. Да и Франциск Бретонский был вынужден чуть ли не капитулировать, став лишь чем-то немного большим, чем вассал короны. Чего стоило обязательство не выдавать замуж своих дочерей без позволения французской короны. Ведь у Франциска были… только дочери из числа законных, наследующих корону Бретани.
Затем окончательное закрепление на троне, удачное стечение обстоятельств, когда Франциск Бретонский отдал богу душу… Женитьба на Анне, его дочери — вынужденная для последней, ибо как ещё понимать ситуацию, когда предложение "руки и сердца" передаётся женихом посредством вторгнувшейся во владения невесты армии — и де-факто присоединение Бретани к Франции.
Последующие длительные и сложные переговоры с соседями — Арагоном, Священной Римской империей, Англией, которые были недовольны столь резким усилением роли Франции и её могущества. Они длились немалое время, но совсем недавно завершились. Благополучно по мнению как самого Карла, так и его советников. Не считать же серьёзной потерей не слишком значительные в сравнении с самой Бретанью куски земельных владений и денежных сумм, брошенных соседям как откуп за свободу рук в ближайшее время.
А свобода действий требовалась Карлу VIII как никогда раньше! Ему хотелось больше, ещё больше земель и славы для себя лично и той короны, что была возложена на его голову в весьма юном возрасте. Вместе с тем достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть и — при наличии должным образом развитого разума — понять, что почти все соседи Франции обладают схожим с ней могуществом. На юге — Кастилия с Арагоном, раздражать которых по крупному — напрашиваться на серьёзную войну с неизвестными последствиями. Победители мавров, успешно завершившие длившуюся не один век Реконкисту, с закалённой в боях армией и готовностью использовать её при первом же представившемся случае… Нет уж, Карл был слаб телом, но не умом.
Про Священную Римскую империю в качестве будущей жертвы даже думать не стоило! Пусть империя была довольно рыхлой, подтачиваемой изнутри проблемами с непокорными императору Максимилаиану I вассалами, но это лишь при ведении войны атакующей. Зато натиск извне империя отразила бы без особых сложностей, после чего стала бы концентрировать силы для ответного удара. Не только свои, но и союзнические. А уж оторвать от его Франции пару-тройку пограничных провинций, да при поддержке такого сильного союзника мало кто отказался бы. К тому же Максимилиан был сильно обижен на него, Карла, из-за нехорошо закончившегося сватовства императорской дочери. Пусть он вернул приданое и сверху добавил, но память то осталась. Нет, смотреть в сторону империи стоило лишь с пусть ложной, но дружелюбной улыбкой.
Англия… Все помнили, что такое война с этим врагом, Столетняя война оставила слишком глубокий, воистину неизгладимый след. Может именно поэтому без крайней необходимости ни сам король, ни его советники не хотели связываться с этим островом. Уж точно не теперь, когда и Англия сильна, и их милая Франция всё ещё уязвима к высадке английских десантов.
И что оставалось? Савойя? Славная исключительно своими дерущимися как звери наёмниками Швейцария? Первого само по себе было маловато, да и вызвало бы объединение других итальянских государств. Лезть в Швейцарию, что стричь кота — шуму много, шерсти мало, да ещё и уйдёшь весь исцарапанный. Зато за пределами этих двух стран лежала действительно богатая и не слишком то защищённая добыча — конгломерат небольших италийских государств, вечно грызущихся друг с другом, варящихся в котле взаимной ненависти, сложных интриг и беспредельного коварства.
К тому же — и это было очень важным — у него, Карла VIII Французского, были вполне законные права на престол Неаполя. Не бесспорные, это да, но и у занимающей его сейчас подобной ветви династии Трастамара они ничуть не более прочные. Как и у главной ветви, но это уже так, в дополнение.
В таких случаях право силы становилось особенно значимым. Не то чтобы оно в других случаях было менее весомым, но… Раз уж "звёзды" сложились столь удачно для него, Карл начал действовать. Действовать активно, для чего в сжатые сроки старался разрешить проблемы с "Бретонским наследством" и заручиться поддержкой на итальянских землях. Чьей именно? Понятно, чьей. Ведь Святой Престол, несмотря на то, что у Франции были давние и сложные отношения с Римом — Авиньонское пленение и само по себе дорогого стоило, так не им единым — мог оказать значимую поддержку. Тем более, когда стало ясно, что Иннокентий VIII вот-вот отправится к Отцу Небесному, нельзя было не вмешаться в партию, которая разыгрывалась каждый раз при смене понтифика.
Франция поставила на кардинала Джулиано делла Ровере, считая его кандидатуру наиболее весомой. Были достигнуты определённые договорённости, отправлена существенная сумма на скупку кардинальских голосов… Впустую! Новым понтификом стал испанец, Родриго Борджиа, которого теперь стоило учитывать как важную фигуру на политической доске Европы и всего христианского мира. И он с самого начала стал проводить политику, ориентированную на союз с Кастилией и Арагоном, это было понятно даже не очень разбирающемуся в подобных делах человеку.