Мы работали.

Я сидел прямо на полу, расстелив лист ватмана, который мы чудом купили в закрывающемся канцелярском. Я чертил линии. Жёсткие, прямые, бескомпромиссные.

— Света, — буркнул я, не поднимая головы. — Что там с графиком?

Светлана сидела в кресле, поджав ноги под себя. Она строчила на клавиатуре с пулемётной скоростью. Её очки сползли на кончик носа, а волосы были стянуты в небрежный пучок ручкой.

— Увалов истерит, — отозвалась она, не прекращая печатать. — Хочет впихнуть невпихуемое. Требует, чтобы в новом эпизоде ты готовил с завязанными глазами.

Я замер. Карандаш завис над будущей зоной раздачи.

— Чего?

— Говорит, это поднимет рейтинги, — хмыкнула Света. — Типа, «слепой мастер», интуитивная кулинария, всякая такая чушь. Зритель любит цирк.

— Передай Семёну Аркадьевичу, что я шеф-повар, а не цирковая обезьяна. Я не жонглирую ножами и не угадываю специи на ощупь.

Я провёл жирную линию, отсекая «грязную зону» мойки от «чистой зоны» заготовок.

— Хотя… — я задумался, глядя на план. — Курицу я могу разделать вслепую. Мышечная память. Но только при одном условии.

— Каком? — Света наконец оторвалась от экрана.

— Если Лейла будет стоять минимум в трёх метрах от стола. Не хочу случайно отрезать ей палец. Или что-нибудь ещё, если она решит подойти сзади.

Света рассмеялась. Смех у неё был уставший, но тёплый.

— Ты жесток, Белославов. Она же девочка.

— Я профессионален, — отрезал я. — На кухне нет мальчиков и девочек. Есть повара и помехи. Лейла пока где-то посередине. Честность — наша главная фишка, помнишь? Если я отрежу ей палец в прямом эфире, это будет честно, но негигиенично.

— Ладно, — кивнула она. — Напишу Увалову, что трюк с повязкой отменяется по технике безопасности. Но курицу ты разделаешь на скорость. Это компромисс.

— Договорились.

Я снова погрузился в схему. В голове бывший зал банка уже не был пустым и пыльным. Я видел его живым.

Вот здесь, на месте бывших касс, встанет «горячий цех». Открытый огонь, гриль, шипение масла. Это алтарь. Гости будут входить и сразу видеть пламя.

— «Холодный цех» вынесем влево, — пробормотал я под нос. — Салаты, закуски. Там тише, меньше суеты. А «раздачу» сделаем широкой, с подогревом тарелок. Официанты не должны толкаться. Поток входящий — справа, выходящий — слева. Никаких встречных курсов.

Я чиркал карандашом, рисуя стрелки.

— Посудомойка… Самое больное место. Её надо спрятать, но так, чтобы офики не бегали через весь зал с грязными тарелками. Ага, вот здесь. Пробьём проём в стене, где был кабинет управляющего. Символично. Там, где раньше решали судьбы кредиторов, теперь будут мыть кастрюли.

Света перестала печатать. Я почувствовал на себе её взгляд. Поднял голову.

Она смотрела на меня поверх ноутбука. В глазах было странное выражение — смесь восхищения и какой-то тихой, почти домашней нежности.

— Что? — спросил я. — У меня что-то на носу?

— Нет, — она покачала головой. — Просто… мне нравится, как ты это делаешь.

— Что делаю?

— Видишь то, чего нет. Мы были в этом банке два часа назад. Там разруха, пыль и холод. А ты сидишь на полу в отеле и уже расставляешь там сковородки. Ты уже там готовишь, Игорь. Я прямо слышу, как у тебя в голове шкварчит.

Я усмехнулся и покрутил карандаш в пальцах.

— Это профессиональная деформация, Свет. Кто-то видит руины, а я вижу трафик и логистику. Кафе — это завод. Если станки стоят криво, деталь выйдет бракованной. А у нас деталь — это эмоция гостя. Она должна быть идеальной.

— Завод по производству счастья, — повторила она мои слова из кабинета Печорина. — Красиво звучит. Только вот рабочие на этом заводе скоро сдохнут от голода.

Только тут я понял, что в животе у меня урчит так, что можно перекричать шум улицы. Мы не ели с самого утра, если не считать того несчастного бутерброда, что мы купили по пути в отель.

— Чёрт, — я посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. — Мы пропустили ужин.

— Мы пропустили всё на свете, — Света потянулась, хрустнув суставами. — Кухня в отеле уже закрыта. Только бар.

— В баре еды нет, только орешки, — поморщился я. — А мне нужно мясо. Белок. Мозгу нужно топливо.

— Я заказала, — она махнула рукой в сторону телефона. — Из «Золотого Тельца». Говорят, лучший ресторан в городе. Пафосный, дорогой, всё как ты любишь критиковать. Привезут через десять минут.

— «Золотой Телец»? — я скептически поднял бровь. — Название многообещающее. Надеюсь, они не идолов там жарят.

— Стейки они жарят. И салаты режут. Жди.

Еду привезли ровно через десять минут. Курьер в ливрее (серьёзно, в настоящей ливрее с позументами) вручил нам два огромных крафтовых пакета с золотым тиснением и исчез, получив щедрые чаевые от Светы.

Мы разгребли место на журнальном столике, сдвинув ноутбук.

Запах из пакетов шёл… сложный. Пахло дорого, но как-то неправильно.

Я достал контейнеры. Чёрный пластик, прозрачные крышки. Выглядело всё «дорого-богато». Стейк, гарнир из спаржи, какой-то салат с креветками.

— Ну-с, — Света потёрла руки и вскрыла приборы. — Давай дегустировать конкурентов.

Я открыл свой контейнер. Стейк лежал там, глянцевый, с идеальной решёткой от гриля. Он был полит густым коричневым соусом. Сверху — кусочки моркови, явно для красоты, потому что запаха от неё не было.

Я разрезал мясо пластиковым ножом. Оно поддалось легко, слишком легко. Внутри оно было равномерно розовым. Не кровавым, не серым, а именно кукольно-розовым.

Отправил кусок в рот. Пожевал.

Света тоже начала есть, с аппетитом накинувшись на салат.

— М-м-м, — промычала она. — Слушай, а неплохо. Соус такой… насыщенный. И мясо мягкое.

Я проглотил кусок. Он упал в желудок тяжёлым кирпичом.

— Света, — сказал я тихо, откладывая вилку. — Это не еда.

— В смысле? — она замерла с креветкой у рта. — Вкусно же.

— Это мертвечина, — я ткнул ножом в стейк. — Смотри. Текстуры нет. Волокна разваливаются, как мокрая бумага. Знаешь почему?

— Передержали?

— Нет. Его замариновали в размягчителе. Скорее всего, в какой-то алхимической дряни на основе кислоты. Они убили корову дважды. Сначала на бойне, а потом здесь, в этом маринаде.

Я подцепил на вилку каплю соуса.

— А это? Чувствуешь привкус? Сладкий, но в конце горчит и вяжет язык.

— Ну… есть немного. Я думала, это специи.

— Это не специи. Это усилитель вкуса «Ярость вепря» или что-то из той же серии от Ярового. Порошок, который обманывает твои рецепторы. Он кричит мозгу: «Это вкусно! Это наваристо!». Но на деле это просто химия.

Я с отвращением отодвинул контейнер.

— Они берут посредственное мясо, заливают его магией, чтобы скрыть отсутствие вкуса, и продают за бешеные деньги. Это обман, Света. Красивая упаковка для пустоты.

Света медленно опустила вилку. Аппетит у неё явно пропал.

— Ну вот, — вздохнула она. — Пришёл Белославов и всё испортил. А я так хотела поесть.

— Ешь, — разрешил я, снова берясь за вилку. — Топливо нужно. Калории там есть, белки тоже. Организм переварит. Но души там нет.

Я начал есть, методично пережёвывая «пластиковое» мясо. Мне нужно было набраться сил перед завтрашним днём. Но каждый кусок укреплял меня в одной мысли.

— Знаешь, почему мы победим? — спросил я, проглотив очередной кусок «Ярости вепря».

— Почему? — Света ковыряла салат, выбирая креветки.

— Потому что люди устали от суррогатов. В этом мире всё пропитано магией, но настоящей жизни в ней мало. Еда стала функцией. Закинулся порошком — сыт. Съел красивый пластик — получил статус.

Я вытер губы салфеткой и посмотрел на Свету.

— Скоро этот город узнает, что такое настоящая еда. Люди будут стоять в очереди к нам не за магией, Света. И не за шоу. Они будут приходить, чтобы почувствовать себя живыми.

Я обвёл рукой наш заваленный бумагами номер.

— Когда ты ешь настоящий стейк, который пахнет огнём и мясом, а не «вепрем», ты вспоминаешь, кто ты такой. Ты чувствуешь кровь, чувствуешь землю. Мы с тобой будем продавать им эту жизнь. Порционно. По двести грамм на тарелке.