— Ладно. Ты меня убедил. Готовь своё меню, шеф. А я пойду. Надо собрать стаю. Сказать им, чтобы готовили животы.

Он метнулся к углу комнаты, где тень была гуще всего, и растворился в ней так же бесшумно, как и появился. Лишь едва слышный шорох лапок по плинтусу подтвердил, что мне это не привиделось.

— Удачи, проглот, — сказал я в пустоту. — Всё будет в лучшем виде.

Я с трудом поднялся с пола. Колени хрустнули. Подошёл к столу, посмотрел на чертёж. Вентиляция. Потоки воздуха. Теперь я знал, как это сделать. Решение пришло само собой. Я провёл две линии, соединяя вытяжку с шахтой.

Всё.

Я щёлкнул выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей за окном. Город спал. Стрежнев спал, переваривая химические ужины и видя синтетические сны.

Но где-то там, в канализации и подвалах, уже шептались крысы о грядущем пире. А в аптеках пылились пузырьки с соевым соусом, готовые завтра стать золотом.

Империя Вкуса строилась. Пока — на бумаге и на крысиных обещаниях. Но фундамент был заложен.

Я рухнул на кровать прямо в одежде и провалился в сон раньше, чем голова коснулась подушки.

Специфический аромат телевизионного «закулисья» я уже начал узнавать. Он въедался в одежду, как запах жареного лука на плохой кухне.

Мы со Светой прошли через вертушку проходной. Охранник, дядя Паша, обычно дремлющий над кроссвордом, при виде нас расплылся в улыбке, обнажив ряд золотых зубов.

— Игорь! Светлана! — он даже привстал, изображая подобие стойки смирно. — А мы уж заждались. Как там сегодня? Будет чем поживиться?

— Будет, Паша, — кивнул я, пожимая его мозолистую руку. — Сегодня курица. Если ребята на площадке всё не сметут — твоя доля в холодильнике.

— Да вы кормилец! — гаркнул он нам вслед. — Я ж ради вашего шоу завтракать перестал. Жена ругается, говорит, я ей изменяю с телевизором, а я ей: «Дура, я с искусством изменяю!»

Я усмехнулся.

В коридоре нас встретили так же тепло. Осветители, тащившие куда-то мотки кабелей, уважительно кивали. Оператор Миша, похожий на добродушного моржа, показал мне большой палец.

— Шеф, я свет выставил, как ты просил! Тени мягкие, мясо будет выглядеть — во!

Я отвечал улыбками, рукопожатиями, короткими шутками. Это была моя армия. Не Увалов, не спонсоры, а вот эти простые мужики и тётки, которые тянули лямку эфира. Лояльность персонала — это валюта, которая твёрже золота. Если осветитель тебя любит, ты в кадре будешь молодым богом. А если нет — будешь выглядеть как упырь с похмелья, и никакой грим не спасёт.

— Они тебя обожают, — шепнула Света, идя рядом. — Ещё пара дней, и они начнут тебе памятник из папье-маше лепить.

— Пусть лучше работают хорошо, — буркнул я, хотя на душе потеплело. — Сытый солдат — добрый солдат.

Мы свернули за угол, к административному крылу, и я едва не врезался в директора канала.

Семён Аркадьевич Увалов стоял посреди коридора, как памятник самому себе.

В руках он держал планшет, глядя в экран так, словно там транслировали его собственные похороны. Брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в нитку. Вокруг него словно образовалась зона отчуждения — даже ассистентки с папками оббегали его по широкой дуге.

— Семён Аркадьевич? — окликнула его Света.

Увалов вздрогнул. Медленно поднял на нас глаза. Взгляд был расфокусированным, тяжёлым.

— А… Это вы, — голос прозвучал глухо, без обычной звонкой фальши. — Готовы?

— Всегда готовы, — ответил я, внимательно сканируя его лицо. — Что-то случилось?

Увалов криво усмехнулся.

— Нет, Игорь. Всё хорошо. Работайте.

Он снова уткнулся в планшет и медленно, шаркающей походкой, побрёл в сторону своего кабинета.

Я посмотрел ему вслед.

— Мне это не нравится, — тихо сказал я Свете.

— Что именно? — не поняла она.

— Увалов не тот человек, который грустит без причины. Либо на него надавили сверху, либо он узнал что-то такое, от чего у него волосы на заднице дыбом встали.

— Яровой? — одними губами спросила Света.

— Скорее всего. Или кто-то из его друзей в министерстве. Ладно, не лезь пока к нему. Пусть переварит. Нам сейчас главное — съёмки не запороть.

Я оставил Свету разбираться с бумагами, а сам направился в гримёрную.

Там располагалось царство Тамары Павловны. Эта женщина была легендой местного телевидения. Её формы были столь же внушительны, как и её опыт. Говорили, что она гримировала ещё первых актёров имперского театра, и с тех пор её рука не дрогнула ни разу.

— Ох, Игорь! — пропела она, стоило мне плюхнуться в кресло. — Явилось наше солнышко кулинарное!

Она накинула на меня пеньюар, туго затянув его на шее. Я почувствовал себя пленником в мягких, но цепких объятиях.

— Давайте-ка мы синячки под глазами уберём, — ворковала она, вооружившись спонжем. — А то вид у вас, как будто вы всю ночь не спали, а… кхм… активно отдыхали.

— Я работал, Тамара Павловна, — ответил я, закрывая глаза. — Чертил планы вентиляции.

— Ой, да бросьте! — она хихикнула, и её пышная грудь коснулась моего плеча. — Вентиляция! Мужчина в самом соку, и вентиляция. Не верю!

Её пальцы порхали по моему лицу, нанося пудру. Касания были профессиональными, но задерживались они чуть дольше, чем требовалось по протоколу.

— Кожа у вас — персик, — вздохнула она, склоняясь надо мной так, что я почувствовал тяжёлый запах её духов. — Плотная, хорошая. Но глаза…

Она сделала паузу, проводя кисточкой по лбу.

— Глаза у вас хищные, Игорь Иванович. Опасное сочетание. Мой третий муж был таким же. Царство ему небесное…

— Что с ним случилось? — вежливо поинтересовался я, стараясь не чихнуть от пудры.

— Помер, — трагическим шёпотом сообщила Тамара. — От счастья, наверное. Сердце не выдержало такого накала страстей.

Я открыл один глаз и посмотрел на неё в зеркало. Она кокетливо поправила выбившийся локон крашеных волос.

— Тамара, вы меня смущаете, — сказал я с усмешкой. — Я всего лишь повар. Моё оружие — нож, а не глаза. И убиваю я только голод.

— Ой, ли! — она игриво шлёпнула меня пуховкой по щеке. — Знаю я вас, тихих. В омуте черти водятся, а на кухне — страсти кипят.

Дверь гримёрной скрипнула, и в помещение вошла Лейла.

Я резко обернулся, и улыбка сползла с моего лица.

Моя соведущая и по совместительству шпионка вражеского рода выглядела… плохо. Нет, не просто плохо. Она выглядела так, словно её пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали обратно.

Всегда безупречная, с идеальной осанкой и надменным взглядом, сейчас она напоминала тень. Лицо было неестественно бледным, почти прозрачным, с землистым оттенком. Даже плотный слой тонального крема, который она, видимо, нанесла дома, не мог скрыть тёмные круги под глазами.

Она прислонилась плечом к дверному косяку, словно стоять без опоры ей было трудно.

— Не скромничай, партнёр, — её голос звучал хрипловато, с лёгкой трещиной. — Ты теперь звезда. Скоро женщины будут бросать в тебя нижнее бельё прямо на разделочную доску. Тамара Павловна вон уже готова начать, да, Тамарочка?

Гримёрша фыркнула, но отстранилась от меня, возвращаясь к рабочему столу.

— Я, Лейлочка, профессионал. А вот тебе бы не мешало водички попить. Вид такой, краше в гроб кладут.

Лейла криво усмехнулась и прошла к соседнему креслу. Я проследил за её движением. Походка была скованной, осторожной.

— Оставь нас на минуту, Тамара, — попросил я.

— Но я ещё не закончила! — возмутилась гримёрша.

— Нам нужно обсудить сценарий. Это срочно. Пожалуйста.

Тамара Павловна надула губы, но спорить не стала. Подхватила свои кисточки и, виляя бёдрами, вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь.

Мы остались одни. Тишину нарушало только гудение ламп вокруг зеркал.

Я развернул кресло к Лейле. Она сидела, откинув голову назад и прикрыв глаза. Её руки лежали на подлокотниках, и я заметил, как мелко дрожат её пальцы. Тонкие, ухоженные пальцы с идеальным маникюром плясали, выбивая нервную дробь по коже кресла.