— Я проверяю качество! — возмутилась она, но тут же лучезарно улыбнулась в объектив.

— Теперь лук, — я взял половину луковицы. — Многие его не любят из-за горечи. Но мы его обманем. Нарежем мелко-мелко и ошпарим кипятком. Вся злость уйдёт, останется только хруст.

Я начал шинковать. Нож стучал по доске пулемётной очередью.

— Ой, — Лейла картинно помахала рукой у лица. — Я плачу! Это твоя вина, Белославов. Твой лук злой, как и ты.

Я протянул ей стакан холодной воды.

— Нож должен быть острым, Лейла. Тупой нож давит клетки лука, и тот мстит, брызгая соком. Острый нож — это милосердие. Он режет клетки чисто. Сделай глоток и не три глаза. Тушь потечёт, Тамара Павловна меня убьёт.

Она послушно выпила, сверкнув на меня глазами поверх стакана. Дрожь в её руках почти прошла — работа и камера действительно лечили её лучше любых таблеток.

Мы начали собирать «шкатулку».

— Первый слой — курица, — я выложил нарезанное кубиками мясо на блюдо. — Мы добавим к ней немного карри. Это даст пряность и золотистый цвет. Смазываем нашим домашним майонезом. Тонко! Не надо топить продукты в соусе.

— Второй слой — сыр, — комментировал я, пока Лейла посыпала курицу тёртым сыром. — Сыр здесь — как холст. Берите полутвёрдый, сливочный. Не надо пармезана, он перетянет одеяло на себя. Нам нужна нежность.

— Третий — яйца. Четвёртый — орехи.

Салат рос, превращаясь в слоёный купол.

— А теперь, — я вытер руки и взял гроздь винограда, — самое главное. Магия.

Я взял нож и аккуратно разрезал крупную изумрудную ягоду пополам, вынимая косточки кончиком лезвия. Срез блестел соком.

— Виноград кишмиш или любой сладкий, без косточек, — объяснял я. — Мы начинаем укладывать его снизу вверх. Срез к срезу. Плотно.

Я положил первую «драгоценность» в центр белого майонезного поля.

— Многие боятся мешать сладкое с солёным, — говорил я, укладывая ряд за рядом. — Но разве жизнь не такая? Виноград здесь работает как освежающий взрыв. Вы едите сытную, чесночную курицу, чувствуете терпкость ореха, а потом — бах! — свежесть лопается на языке.

Лейла помогала мне с другой стороны блюда. Её пальцы ловко укладывали половинки ягод.

— Это… красиво, — признала она. — Похоже на чешую дракона.

— Или на изумруды в оправе, — кивнул я. — Зависит от того, кто на что копит.

Через минуту перед камерой стоял не салат, а произведение искусства. Зелёный, глянцевый купол, под которым скрывалась сытная начинка.

— Салат «Тиффани», — объявил я. — Роскошь, доступная каждому. Не нужно быть графом, чтобы есть как аристократ. Приятного аппетита!

— Стоп! Снято! — крикнул режиссёр.

Софиты погасли.

Лейла тут же обмякла, снова превращаясь в уставшую девушку. Она опёрлась о стол, тяжело дыша.

— Ты монстр, — прошептала она. — Но это было круто.

В этот момент к столу ринулась «саранча» — съёмочная группа. Оператор Петя, тот самый, что сомневался в винограде, первым подцепил вилкой здоровенный кусок, захватывая все слои.

Он отправил его в рот, пожевал, и лицо его вытянулось.

— Игорь… — прошамкал он с набитым ртом. — Я маму люблю, она у меня повар в детском саду, но… это же законно вообще? Виноград с чесноком?

— Это называется баланс, Петя, — я подмигнул Лейле. — Главное — не бояться экспериментов.

Группа урчала, уничтожая салат. Салатница опустела за три минуты. Это был лучший показатель рейтинга. Люди ели не потому, что голодны, а потому что вкусно.

Лейла стояла в стороне, вытирая руки салфеткой. Я подошёл к ней.

— Ты молодец, — тихо сказал я. — Руки не дрожали. Почти.

— Ты дьявол, Белославов, — шепнула она, не глядя на меня. — Я ненавижу майонез. Всю жизнь его ненавидела. Но я съела две ложки, пока ты не видел.

— Я всё видел, — усмехнулся я. — Майонез не виноват, что его испортили химики.

— Что дальше? — спросила она.

— Ешь, тебе нужны силы, — я кивнул на остатки орехов. — Следующий дубль через час. Будем печь. Надеюсь, ты умеешь взбивать белки, а не только интриги.

Она фыркнула, но взяла орех.

— Я умею всё, шеф. Просто иногда мне нужно… вдохновение.

— Вдохновение — для дилетантов, — отрезал я, направляясь в коридор подышать. — Профессионалы работают на дисциплине. И на сахаре. Съешь ещё винограда.

Я вышел из студии, чувствуя, как напряжение отпускает шею. Первый бой выигран. «Тиффани» ушла в народ.

А Лейла… Лейла оказалась крепче, чем я думал. С такой можно идти в разведку. Или на кухню. Что в нашем случае — одно и то же.

— Стоп! Снято! Перерыв пятнадцать минут, пока выпекается основа!

Голос Валентина прорезал студийную тишину, и магия снова исчезла. Софиты притухли, операторы опустили камеры, а звуковик стянул наушники, вытирая потный лоб.

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Мы снимали второй эпизод — «Киш Лорен». Открытый французский пирог. Сливки, бекон, яйца, песочное тесто. Жирная, сытная, честная еда.

В кадре всё шло идеально. Мы с Лейлой шутили, перебрасывались репликами, я учил её (и зрителей) правильно «слепым методом» выпекать корж с фасолью, чтобы тесто не вздулось. Она смеялась, подавала мне венчик, кокетничала на камеру. Идеальная пара ведущих. Химия такая, что хоть спичку подноси.

Но я видел то, чего не видели камеры.

Как только красная лампа гасла, Лейла выключалась, как перегоревшая лампочка. Её плечи мгновенно обвисали. Улыбка сползала с лица, оставляя пустую, серую маску. Кожа, которая под гримом казалась свежей, приобретала оттенок старой бумаги. Зрачки были расширены, как у наркомана, и в них плескалась тёмная, липкая пустота.

Она стояла у стола, опираясь о столешницу так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Ты как? — тихо спросил я, подходя ближе и делая вид, что проверяю противень.

— Нормально, — она даже не повернула голову. Голос был плоским, лишённым интонаций. — Просто душно здесь.

— Душно? — переспросил я.

В студии работали кондиционеры на полную мощность, чтобы шоколад для следующего блюда не поплыл. Было, честно говоря, прохладно. Оператор Миша даже надел жилетку.

Лейла не ответила. Она потянулась к чайнику, который стоял на вспомогательном столике. Чайник только что вскипел — помощница принесла его, чтобы заварить чай для группы.

Я краем глаза заметил движение и похолодел.

Лейла взяла чашку. Обычную керамическую кружку. И плеснула туда кипяток. Прямо до краёв. Вода перелилась через бортик, ошпарив ей пальцы.

Она даже не моргнула.

Она держала кружку, от которой валил пар, обхватив её обеими ладонями. Кипяток тёк по её коже, капал на пол, а она стояла и смотрела в стену, словно ничего не происходило.

— Лейла! — рявкнул я.

Я рванул к ней, выбил кружку из рук. Керамика разлетелась по полу, горячая лужа растеклась у наших ног.

Группа обернулась. Повисла тишина.

— Ты что творишь⁈ — зашипел я, хватая её за руки.

Я ожидал увидеть красную, вздувшуюся от ожога кожу. Ожидал крика боли.

Но её руки были бледными и ледяными.

Я сжал её запястья. Ощущение было такое, будто я трогаю мраморную статую зимой. Холод пробирал до костей. Её кожа была не холодной — она была мёртвой. Она не чувствовала кипятка, потому что её руки были холоднее льда.

Лейла медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было испуга. Только безразличие.

— Я просто хотела согреться, — прошептала она. — Мне холодно, Игорь.

— Так, — я быстро огляделся.

На нас пялились. Увалов где-то бегал, Валентин копался в мониторах, но гримёрша Тамара уже вытягивала шею, чуя скандал.

— Идём, — скомандовал я.

— Куда? — вяло спросила она.

— В «тихую зону». Живо.

Я не стал церемониться. Схватил её под локоть — жёстко, поддерживая, чтобы она не рухнула, — и потащил прочь со съёмочной площадки.

Мы миновали коридор и нырнули в первое попавшееся подсобное помещение. Это оказался склад декораций. В углу громоздились пластиковые колонны и какие-то искусственные пальмы.