— Не знаю, — прошептала девушка. — Он там… сидит. И молчит. Это страшно, Светлана.

Мы переглянулись. Молчащий Увалов — это действительно аномалия, сравнимая со снегом в июле.

— Идём, — я бросил полотенце в корзину. — Посмотрим, что стряслось у нашего Наполеона.

В кабинете директора канала царил полумрак. Обычно Увалов любил свет, блеск и роскошь, но сейчас жалюзи были плотно закрыты, а верхний свет выключен. Горела только настольная лампа с зелёным абажуром, выхватывая из темноты круг полированного стола и руки директора.

Семён Аркадьевич сидел в кресле, ссутулившись. Перед ним не стоял привычный бокал с коньяком. Не было вазы с фруктами. Только один-единственный лист бумаги. Плотный, желтоватый, с гербовой шапкой и тяжёлой сургучной печатью в углу.

Мы вошли и сели напротив. Увалов даже не поднял головы. Он смотрел на этот лист так, словно это был его смертный приговор.

— Добрый вечер, Семён Аркадьевич, — осторожно начала Света. — Съёмка прошла отлично. Лейла отработала на сто процентов, материал — бомба…

— Не будет никакой бомбы, — глухо перебил Увалов. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. — Нас разминировали, Света.

Он медленно, кончиками пальцев, подвинул лист к нам.

— Читайте. Курьер из канцелярии губернатора привёз час назад.

Я наклонился к документу. Сверху красовался золотой двуглавый орёл, а под ним — грозная надпись витиеватым шрифтом: «Имперский Комитет по Информационной Этике и Магическому Надзору».

Ниже шёл текст. Сухой, канцелярский, от которого веяло холодом и тюрьмой.

«Предписание № 482-Б. О недопущении дискредитации отечественных производителей магических пищевых добавок…»

Я пробежал глазами по строкам.

«…в эфире телеканала были замечены высказывания, порочащие деловую репутацию сертифицированных Гильдией Алхимиков поставщиков…»

«…запрещается использование терминов: „отрава“, „химия“, „подделка“, „суррогат“ в отношении лицензированной продукции…»

«…требуется соблюдать уважение к традициям и достижениям имперской пищевой промышленности…»

И в конце, жирным шрифтом: «В случае повторного нарушения — отзыв вещательной лицензии и штраф в размере…».

Сумма была такой, что на неё можно было купить этот телеканал трижды.

— Вот, — Увалов ткнул пальцем в четвёртый пункт. — «Запрещается ставить под сомнение полезность магических добавок». Игорь, твоё шоу — это одно сплошное сомнение! Вся концепция строится на том, что ты разоблачаешь их порошки!

Он откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками.

— Они не закрыли нас, Игорь. Они сделали хуже. Они нас кастрировали. Мы не можем ругать «Ярость вепря». Мы должны улыбаться и говорить, что всё вкусно. А если мы начнём хвалить эту дрянь, зритель уйдёт. Кому интересно смотреть, как повар лижет задницу монополистам?

Света побледнела. Она схватила лист, перечитывая его снова и снова, надеясь найти лазейку.

— Это же цензура! — выдохнула она. — Чистой воды! Мы можем уйти в интернет. Там нет комитета!

— Там нет бюджетов! — рявкнул Увалов, на секунду возвращаясь к жизни. — И там нет бабушек, которые покупают кастрюли и майонез! Моя аудитория смотрит телевизор! Если отзовут лицензию, я пойду по миру с сумой. Я не могу рисковать, Света.

В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. Увалов был прав. Против государственной машины с печатью не попрёшь. Яровой зашёл с козырей — подключил административный ресурс.

Я отложил лист. Медленно откинулся в кресле.

И начал смеяться.

Сначала тихо, потом громче. Это был не истерический смех, а искреннее, злое веселье.

Увалов убрал руки от лица и посмотрел на меня как на умалишённого. Света испуганно дёрнула меня за рукав.

— Игорь, ты чего? У нас горе, а ты ржёшь.

— Семён Аркадьевич, — я вытер выступившую слезу. — Вы не поняли. Это же подарок!

— Подарок? — директор побагровел. — Предписание о закрытии рта — это подарок? Белославов, ты перегрелся у плиты?

— Если они прислали это, — я щёлкнул пальцем по бумаге, — значит, мы попали в нерв. Они боятся, Семён Аркадьевич. Яровой испугался какого-то повара. Он не может победить меня вкусом, поэтому побежал жаловаться чиновникам. Это признание нашей силы.

— И что мне с этого признания? — буркнул Увалов. — На хлеб его не намажешь. Эфир в понедельник. Что ты будешь говорить? «Покупайте порошки Ярового, они чудесные»?

— Нет, — я хищно улыбнулся. — Я буду говорить правду. Но так, что они сами захотят себя закрыть.

Я подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— У вас есть красная ручка, Семён Аркадьевич? Или маркер?

— Зачем? — он машинально порылся в органайзере и протянул мне толстый красный фломастер.

— Мы не будем нарушать правила. Мы будем их… обтекать. Как вода обтекает камень.

Я придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Скажите, запрещено ли мне сказать: «Этот порошок имеет настолько богатый внутренний мир, что он светится в темноте»?

Увалов задумался, шевеля губами.

— Нет… Формально это комплимент. Богатый мир, светится— звучит красиво.

— Вот именно, — я написал фразу на листе. — А если я скажу про мясо, накачанное химией: «Этот стейк обладает вкусом, требующим глубокого философского осмысления»?

Глаза Светы начали загораться. Она поняла.

— Или про приправу, от которой вяжет рот: «Выбор для тех, кто устал жить скучно и ищет острых ощущений»! — подхватила она.

— Бинго! — я щёлкнул пальцами. — Мы превратим «Империю Вкуса» в шоу для умных. Мы будем говорить на эзоповом языке. Сарказм, Семён Аркадьевич, ранит больнее, чем прямая дубина. Если я скажу «это мерзость» — меня оштрафуют. А если я скажу «этот продукт вызывает незабываемые эмоции в районе желудка» — никто не подкопается. Интонацию к делу не пришьёшь.

Увалов начал медленно выпрямляться в кресле. В его глазах снова зажёгся тот самый огонёк авантюризма и жадности.

— А запрещённые слова? — спросил он. — «Химия», «яд»?

— Мы их заменим, — я быстро писал на листе. — Вместо «химия» — «слишком смелая таблица элементов». Вместо «невкусно» — «альтернативное гастрономическое видение».

— А ещё, — добавил я, глядя на директора, — мы сделаем из цензуры фишку. Мы будем «запикивать» слова.

— Запикивать? — не понял он. — Мат?

— Нет. Обычные слова. Я буду говорить: «Этот производитель добавил в соус слишком много…» — и тут звук «ПИ-И-ИП»' А губами я произнесу «волшебства». Но зритель… Зритель додумает самое худшее. Он подумает, что я хотел сказать «химии» или «яда». Недосказанность страшнее правды.

Увалов смотрел на меня с восхищением. Он вдруг схватил тот самый страшный гербовый лист, скомкал его и швырнул в корзину.

— Чёрт возьми, Белославов! — он ударил кулаком по столу. — Ты гений! Злой, циничный гений! «Выбор для экстремалов»… Это же станет мемом! Интернет растащит это на цитаты за час!

— Именно, — кивнул я. — Мы будем хвалить их так, что люди будут плеваться. Мы сделаем из Ярового посмешище, не нарушив ни одной буквы закона. Пусть его юристы хоть лопнут, пытаясь доказать, что «богатый внутренний мир» — это оскорбление.

— Света! — заорал Увалов, уже вскакивая с кресла. Энергия вернулась. — Пиши! Срочно переписываем подводки! Новые съёмки —это мастер-класс по иронии! Но с пиканьем, наверное, это ты переборщил.

Света уже строчила в блокноте, улыбаясь.

— «Стейк с характером», «Суп с сюрпризом», «Соус для смелых»… Игорь, это гениально.

Я встал.

— Ну вот и славно. Семён Аркадьевич, готовьте адвокатов. Они понадобятся, когда конкуренты начнут беситься от бессилия. Но лицензию у вас не отберут. Мы будем самыми вежливыми ведущими в Империи.