Рядом стояла Наталья Ташенко.

Она выглядела здесь, на стройке, как инородное тело. В своём строгом пальто, с идеальной укладкой и в чистых сапогах, она казалась королевой, случайно зашедшей в свинарник.

Женщина улыбалась. Но от этой улыбки у Кирилла внутри всё обледенело. Это была улыбка удава, который уже обвил жертву кольцами и теперь просто разглядывает её перед обедом.

— Кирилл, милый, — проворковала она. Её голос был тихим, ласковым, но в нём звенела сталь. — У тебя воротник сбился.

Она протянула руку и аккуратно, по-матерински поправила ворот его куртки. Потом её пальцы скользнули ниже, накрыв его руку с телефоном.

Хватка у «железной леди» оказалась неожиданно сильной. Она мягко, но непреклонно опустила его руку с гаджетом вниз.

— Хорошая камера у тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её зрачки были расширены, как у кошки перед прыжком. — Чёткая. Наверное, дорогие снимки получаются.

— Я… — Кирилл попытался что-то сказать, но голос сорвался на писк. — Я просто… хотел Настю снять. За работой. Для архива.

— Конечно, — кивнула Наталья, не разжимая пальцев на его запястье. — Настя — золото. Она у нас доверчивая девочка. Верит людям. Любит тебя, дурочка.

Она чуть наклонилась к нему, и её голос стал ещё тише, почти шёпот:

— Но знаешь, в чём беда, Кирилл? Иногда техника подводит. Можно снять то, что не следует. И тогда… техника ломается.

Она сжала его руку чуть сильнее. Больно.

— И пальцы тоже иногда ломаются. Случайно. Уронил кирпич, прищемил дверью… Всякое бывает на стройке. Особенно когда руки лезут не туда.

Кирилл побелел. Пот тёк по спине холодной струйкой. Он понял: она знает. Она всё видит.

— Мы семья мясников, Кирилл, — продолжала Наталья с той же жуткой, вежливой улыбкой. — Степан рубит кости, Даша командует ножами. А я… я слежу за чистотой. Крысы — они ведь умные животные. Но в доме мясника они долго не живут.

Она отпустила его руку и разгладила складку на его рукаве.

— Почему-то они всегда попадают в капканы. Или съедают что-то не то. Береги Настю, Кирилл. И береги доверие семьи. Потому что если Настя поплачет — мы её утешим. Она забудет. А вот ты… ты просто исчезнешь. Понимаешь меня?

— Д-да… — выдавил из себя парень. — Я понимаю, Наталья.

— Вот и умница, — она похлопала его по щеке. — Убери телефон, милый. Он тебе здесь не нужен. Иди лучше помоги Даше тарелки разносить. Руки займи делом.

Кирилл судорожно сунул телефон в глубокий карман, словно тот был раскалённым.

— Я… я пойду. Да. Помогу. Он попятился, споткнулся о ящик, но удержался на ногах и почти бегом бросился к полевой кухне, подальше от этой страшной женщины.

Наталья проводила его взглядом. Улыбка исчезла с её лица, сменившись выражением холодного расчёта. Она подошла к столу, собрала папки с документами и небрежно бросила их в свою дорогую сумку.

— Не сегодня, мальчик, — прошептала она. — Не сегодня.

Со стороны кухни раздался зычный голос Степана:

— Обед, мужики! Налетай, пока горячее! Дашка такую кашу сварганила — ложку проглотишь!

Грузчики и плотники побросали инструменты и потянулись к котлу, гремя мисками. Запах кулеша окончательно победил запах гари.

Кирилл стоял на раздаче, принимая тарелки из рук Даши. Руки у него тряслись, но он старался улыбаться. Страх перед далёкими шантажистами померк перед ледяным взглядом Натальи, который он всё ещё чувствовал спиной.

Стройка продолжалась. Жизнь, грубая, шумная и вкусная, брала своё.

После шума студии и нервного напряжения в кабинете директора эта тишина номера казалась ватной. Она закладывала уши.

Я швырнул пиджак на кресло, даже не заботясь о том, помнётся он или нет. Галстук полетел следом. Я чувствовал себя выжатым лимоном. Нет, хуже. Лимоном, который выжали, прокрутили в блендере, а цедру пустили на цукаты.

День был долгим. Слишком долгим.

Я подошёл к мини-бару, достал бутылку воды и выпил половину залпом. Холодная жидкость немного остудила пылающее горло, но мысли в голове продолжали носиться как тараканы при включённом свете.

Лейла.

Моя еда помогала ей, но это не лечение. Это как заклеивать пробоину в корабле скотчем. Рано или поздно вода прорвётся.

— Рат! — позвал я в пустоту. — Вылезай, хвостатый.

Шорох под кроватью. Через секунду из тени вынырнул мой серый осведомитель. Он выглядел довольным —в лапах он сжимал сухарик, явно утащенный с подноса горничной в коридоре.

— Чего шумишь, шеф? — прочавкал он, усаживаясь на ковёр. — Ночь на дворе. Порядочные крысы уже спят или воруют. А ты всё не угомонишься.

Я сел на край кровати, уперевшись локтями в колени.

— Мне нужно связаться с Травкой, — сказал я прямо.

Рат замер. Сухарь выпал из лап. Он посмотрел на меня как на умалишённого.

— С Лесной Хозяйкой? — переспросил он, дёрнув усами. — Сейчас? Из центра каменного города?

— Да. Мне нужен её совет. Она знает о магии жизни больше, чем все алхимики мира. У меня… проблема с персоналом. Лейла сохнет.

Крыс фыркнул, подбирая сухарь.

— Сохнет… Ну так полей её. А Травку не трогай. Ты просишь невозможного, шеф.

— Почему? Ты же общаешься с ней? Ты её фамильяр… в каком-то смысле.

— Я? — Рат рассмеялся, и этот звук был похож на скрип старой двери. — Я для неё — как блоха для медведя, шеф. Я просто зверь, который нажрался волшебного сыра и получил капельку разума. Это земная магия. Низшая. А она… Она — Дух. Сущность самого Леса. Высшая природная сила.

Он откусил кусок сухаря, громко хрустнув.

— Я могу пищать. Могу орать. Могу бить хвостом. Но она не услышит. Она приходит только к тем, в ком есть Искра. К тем, кто ей интересен. Я для неё — забавный паразит, не более.

— А я? — спросил я.

— А ты — особенный, — Рат посмотрел на меня серьёзно. — Ты её заинтересовал. Но звать её… Это как звать грозу. Если она захочет — она тебя из-под земли достанет. А если нет — хоть обкричись. Не придёт.

Я потёр лицо ладонями.

— Мне нужен совет, Рат. Я повар, а не экзорцист. Я не знаю, что делать с девчонкой, которая тает на глазах. Я вижу, как из неё жизнь уходит, и не могу ничего сделать, кроме как булки ей скармливать.

— Ну так спи, — философски заметил крыс. — Утро вечера мудренее. Может, она сама придёт. Во сне. Границы там тоньше.

— Спи… Легко тебе говорить.

Но усталость брала своё. Тело налилось свинцом. Я откинулся на подушку, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.

— Я покараулю, — донёсся до меня голос Рата, удаляющийся, словно сквозь вату. — Спи, шеф.

Темнота накрыла меня мгновенно. Но это была не обычная, спокойная темнота сна без сновидений.

Запах изменился первым.

Вместо пыльного ковролина и кондиционера пахнуло сырой землёй, прелой листвой и дикой, одуряющей мятой.

Я открыл глаза.

Потолка не было. Надо мной смыкались кроны гигантских деревьев, сквозь которые пробивались лучи странного, зеленоватого света. Я лежал не на кровати, а на мягком, пружинистом мхе. Вокруг гудели насекомые, где-то далеко журчала вода.

Лес. Тот самый, где я встретил её в первый раз. Но сейчас он казался ещё более живым, насыщенным, переполненным силой.

— Пришёл всё-таки… — раздался тихий смех, похожий на шелест листвы.

Я резко сел.

Прямо надо мной, свисая вниз головой с толстой ветки, висела Травка. Её зелёные волосы, похожие на лианы, почти касались моего лица. Кожа светилась мягким изумрудным светом, а глаза… глаза были древними, как этот мир, и весёлыми, как у ребёнка.

— Твоя куколка сломалась, человек? — спросила она, раскачиваясь. — У неё внутри дырка. Свистит ветер. Холодно ей.

Я не удивился, что она знает. Лес знает всё.

— Ей плохо, Травка, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Она вскрыла кровный замок и выжгла себя. Как её починить?

Травка ловко спрыгнула на землю. Она была абсолютно нагой, но одетой в свет и тени листвы. Она обошла меня кругом, касаясь моей груди пальцем с острым, как игла, ноготком.