— Сколько? — я уже закатывал рукава кителя.

— Около двух граммов. Три тончайших слайса.

Я хмыкнул.

— Я думал, придётся варить всё дерево целиком, танцевать с бубном и приносить в жертву чёрного петуха. А тут, оказывается, высокая кухня. Карпаччо из мандрагоры?

— Не паясничай, — строго одёрнула меня ведьма, но в её глазах мелькнула благодарность за то, что я разряжаю обстановку. — Это биостимулятор, а не картошка. Переборщишь — и её сердце просто взорвётся от переизбытка энергии. Нам нужен носитель. Жидкий, горячий, быстро усваиваемый.

— Бульон, — кивнул я. — Консоме.

Воронков щёлкнул пальцами, и слуги внесли кастрюлю.

— Куриный бульон, сварен сегодня утром, — гордо сообщил барон. — Из моих личных запасов. Птица вскормлена зерном, вымоченным в…

— Неважно, — перебил я, заглядывая в кастрюлю.

Бульон был неплох, пах курицей и кореньями, но был мутноват. Жир плавал крупными глазами. Для обычной лапши сошло бы, но для эликсира жизни нужна была чистота. Абсолютная чистота. Любая примесь, любая взвесь могла исказить действие мандрагоры. Это я знал не из книг по магии, а из простой кухонной логики: чем чище база, тем ярче вкус основного ингредиента.

— Мне нужны яйца, лёд и марля, —скомандовал я. — И керамический нож.

— Керамический? — удивился Воронков.

— Металл окисляет срез, — пояснил я, проверяя температуру плиты. — Вы же сами сказали — живой корень. Не хочу его убить раньше времени.

Через пять минут алхимическая лаборатория превратилась в филиал ресторана высокой кухни. Я работал быстро и молча. Вероника стояла рядом с Лейлой, держа её за руку и контролируя пульс. Воронков наблюдал за мной, как коршун, боясь, что я испорчу драгоценный корень.

Сначала я занялся бульоном. Взбил яичные белки со льдом в крутую пену и ввёл эту смесь в тёплую, но не кипящую жидкость. Это классическая «оттяжка». Белок, сворачиваясь, поднимается наверх, захватывая с собой всю муть, весь лишний жир, все микроскопические частицы мяса.

Образовалась плотная серая шапка. Я аккуратно проделал в ней отверстие, чтобы бульон «дышал». Жидкость под шапкой на глазах становилась прозрачной, как слеза. Янтарной, чистой и сияющей.

— Процедить, — бросил я слуге, державшему миску с марлей.

Когда мы получили литр идеального консоме, наступил главный момент.

Я положил корень мандрагоры на доску. Он был тёплым на ощупь. Взял керамический нож. Белое лезвие казалось игрушечным по сравнению с грубой корой растения.

— В бульон, — скомандовала Вероника. — Не мешай ложкой, только покачивай сотейник. Температура — восемьдесят градусов. Не кипяти!

Я кивнул. Лезвие скользнуло по узловатому корню, отсекая полупрозрачный, почти призрачный лепесток. Мякоть мандрагоры на срезе светилась слабым, фосфоресцирующим светом, похожим на свет гнилушек в ночном лесу, только чище и ярче.

Раз. Два. Три.

Три тончайших ломтика упали в золотистую гладь консоме.

Я начал медленно покачивать сотейник, заставляя жидкость вращаться. Лепестки не утонули. Они начали распускаться, словно цветы в ускоренной съёмке, растворяясь в горячем бульоне. И тут по кухне поплыл аромат.

Это был запах не еды. Это пахло не курицей и не овощами. Это был запах весеннего леса после грозы, когда земля дышит мокрым мхом. Запах грибницы и трюфеля.

Жидкость в сотейнике задрожала. Золотистый цвет начал меняться. Сначала он стал зеленоватым, потом глубоким, насыщенным изумрудом, а затем…снова стал прозрачным. Но теперь в этой прозрачности плясали крошечные золотые искорки, словно кто-то растворил в воде звёздную пыль.

— Это не суп… — прошептал Воронков, глядя в сотейник расширенными глазами. — Это жидкое время.

— Готово, — сказал я, снимая сотейник с огня.

Я перелил эликсир в небольшую пиалу. Её края тут же запотели.

— Лейла, — позвал я.

Она с трудом открыла глаза.

— Пей. Это вкусно. Я обещаю.

Я поднёс пиалу к её губам. Она сделала маленький, неуверенный глоток. Я боялся, что её организм отторгнет магию, что её стошнит.

Она замерла. Её глаза распахнулись шире.

— Тепло… — прошептала она. Голос был слабым, но в нём уже не было того предсмертного хрипа. — Как будто… солнце проглотила.

Она сделала ещё один глоток, уже жаднее. Потом ещё.

Эффект не был мгновенным, как в кино. Никаких молний вокруг головы или левитации. Всё было проще и от того страшнее и чудеснее.

Её кожа начала розоветь. Серость уходила, уступая место нормальному, живому румянцу. Дрожь в руках прекратилась. Она выпрямилась в кресле, плечи расслабились. Глубоко вздохнула — первый раз за вечер полной грудью, без боли.

Вероника держала пальцы на её запястье, прикрыв глаза.

— Дыры затягиваются, — констатировала она, и в её голосе я услышал огромное облегчение. — Энергия циркулирует. Аура стабилизируется. Пульс ровный, сильный. Ты спас её, Белославов.

Я поставил пустую пиалу на стол. Ноги у меня вдруг стали ватными. Напряжение последних суток, поездка к бандитам, страх не успеть — всё это навалилось разом.

Лейла смотрела на меня. В её глазах, которые ещё пять минут назад были тусклыми, как старое стекло, теперь плескалась жизнь.

— Спасибо, — сказала она. Твёрдо и ясно. — Это был… самый вкусный суп в моей жизни.

Я вытер пот со лба.

— Это просто бульон, Лейла. Просто правильный бульон.

И всё-таки, поварское искусство — это тоже магия. Только вместо волшебной палочки у нас нож, а вместо заклинаний — рецепты. И иногда, если всё сделать правильно, можно обмануть даже саму смерть.

По крайней мере, на один ужин.

Мы сидели в кабинете барона Воронкова. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, отсекая нас от ночного города, а в камине лениво потрескивали поленья, распространяя запах дорогого дерева, который почему-то напомнил мне коптильню для рыбы, только очень пафосную.

Лейла спала в глубоком кожаном кресле у огня. После моего «консоме жизни» её дыхание выровнялось, но организм, получивший такой мощный энергетический пинок, требовал перезагрузки. Она выглядела сейчас не как роковая шпионка или внучка криминальной королевы, а как обычная студентка, умотавшаяся на сессии.

Я крутил в руке бокал с вином. Барон расщедрился на какое-то коллекционное красное из своих подвалов. На вкус оно было терпким, сложным и отдавало пылью веков. Наверное, ценители душу бы продали за глоток, а мне сейчас хотелось простой холодной воды с лимоном.

— Вы совершили невозможное, Игорь, — нарушил тишину Воронков. Он сидел напротив, и его глаза масляно блестели, то и дело скашиваясь на остаток корня мандрагоры, лежащий на столе. — Оздемир… этот старый пират никого к себе не подпускает. А вы не просто вошли, вы вышли с трофеем.

Он подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло.

— Это открывает перспективы. Грандиозные перспективы! Если вы смогли найти к нему подход… Представьте! Мы можем наладить постоянный канал поставок. Редкие ингредиенты, специи из-за моря, запрещённые в Империи травы… Гильдия Истинного Вкуса станет монополистом! Мы утрём нос Яровому на его же поле! Я сделаю вас своим официальным партнёром. Вы будете лицом наших торговых миссий.

Вероника, сидевшая на подлокотнике дивана с бокалом в руке, тихо хмыкнула, наблюдая за игрой пузырьков в хрустале. Она ничего не говорила, но её взгляд, скользящий по мне, был красноречивее любых слов. Она ждала, как я отреагирую на эту блесну.

Я медленно поставил бокал на полированный стол.

Воронков осёкся на полуслове. Его улыбка чуть дрогнула.

— Партнёром? — переспросил я тихо. — Лицом миссий?

Я устало потёр переносицу. Адреналин схлынул, оставив после себя глухое раздражение. Передо мной сидел человек, который считал себя элитой, властью, столпом общества. А на деле…

— Скажите, Константин, — я специально опустил титул, и барон дёрнул щекой, — пока я рисковал шкурой в порту, пока Света воевала с чиновниками, а Вероника колдовала над диагнозом… что сделали вы?