- Ну вот и все, - сказал я. - Бункер уничтожен, а задание не выполнено. Зашибись.
- Начальство нас по головке не погладит точно, - прохрипел Крот. Одноглазый капитан снял с ремня флягу, отвинтил крышечку и, перекрестившись, присосался к содержимому. Глотал он шумно. Наконец, закончив пить, он оторвался от горлышка и, выдохнув, завинтил крышечку обратно. - Куда идти, Лис?
Я достал карту.
- Еще порядка пяти километров на северо-восток. Там будет брошенная деревушка. Артемьев сказал, что вертушка заберет нас сегодня в четыре утра по местному времени.
- Если честно, то я хочу свалить отсюда подальше. Мне осточертел здешний воздух. Осточертел пейзаж. Мне все осточертело! - сорвался на крик Крот. Я удивился. Прежде спокойный и лаконичный, напарник превратился в настоящий горячий гейзер, исторгающий вместо воды и пара ругань и проклятия.
- Успокойся, - говорю я. Капитан меня не послушал. Он все так же продолжал выплескивать наружу свой гнев. - Я тебя прошу, - делаю нажим на предпоследнем слове, - успокойся.
- Да иди ты в жопу, Лис, со своим «успокойся»! - Крот схватил меня за грудки. - Аскорбин при смерти, мы полуживые, эта падла белобрысая предателем оказалась! - разъярился боевой товарищ. - Тебе этого мало?!!
Он, конечно, оказался прав: ситуация сложилась скверная, даже чересчур. Однако панику разводить не надо - нервы и так ни к черту. В общем, мой напарник, несмотря на почтенный для армейца возраст, получил в целях профилактики в рог и шлепнулся на задницу. «Тебе еще раз зарядить или хватит?» - спрашиваю его. Тот отрицательно кивает головой: не надо, все понял.
- Пошли в деревушку, - сказал я.
В деревню мы пришли за полночь. Брошенные домики стыдливо взирали на нас и, видимо, не желали, чтобы мы занимали эти апартаменты. Хобот предложил обустроиться в предпоследнем доме. Мне, как и Кроту, было параллельно какой дом, лишь бы крыша над головой.
Внутри домика царило запустение: никакой мебели. Мы прошли в самую крайнюю комнату и положили на пол Аскорбина. Он негромко застонал. «На, попей, брат», - Хобот влил ему в рот теплой воды из фляги. Сержант лениво глотнул и надрывно закашлялся, разбрызгивая слюну и воду. Смотреть на него было жутковато. Явственно стали видны очертания черепа, вперед выступили зубы, глаза запали, кожа казалась бледно-серой. Ты, главное, дотяни, подумал я. Надежда, мать ее за ногу, умирает последней.
Наступила ночь. Темень стояла такая, что дальше вытянутой руки ничего не видно. Будто в пустоту смотришь. Если бы не было слышно хриплого дыхания раненого Аскорбина и тихого посапывания заснувших Крота с Хоботом, можно подумать, что я остался один во всем мире. Несмотря на усталость, никак не получалось заснуть. Пережитое время от времени напоминало о себе вспышками ярких картинок в памяти. Такое и в страшном сне не привидится самым впечатлительным людям, а нам довелось увидеть своими глазами.
Тяжело вздохнув, я улегся на пол, подложив под голову рюкзак. Закрыл глаза и попытался представить лицо Софии. Сейчас эта девушка стала бы для меня той соломинкой, которая не даст погрузиться в пучину кошмара. К сожалению, ничего не вышло: я уже давным-давно нахожусь на самом его дне. Вместо миловидного личика девчонки перед глазами плясали лишенные жизни глаза суперсолдат. Картинки такие явственные, что руку протяни, и ты дотронешься до них, ощутишь холодную кожу.
Хотя, что уж тут говорить. Я давно привык к этому, иначе никак, иначе светит психушка. Чтобы не мучили кошмары, учишься контролировать свои чувства, загонять кровавые воспоминания в самые задворки памяти, откуда они о себе ничем не напоминают, пока не ослабишь железную хватку собственной воли и выдержки.
Ребятам хорошо - спят, будто пшеницу продали. Всю жизнь завидовал тем, кто быстро засыпал, стоило им только положить голову на подушку. Я так не мог. В голову вечно начинали закрадываться тяжелые мысли, и пока я их не перетру сам с собой, не засну, как ни старайся. Счастливчики, подумалось мне про напарников, спят и в ус не дуют.
От нечего делать я достал из кармана сухарь и принялся им хрустеть. Обожаю сухари, а те, кто их не любит, пусть идут себе с миром, а не то ноги будут вырваны.
Любовь к сухарям мне передалась от деда. Он их ел и на завтрак, и на обед, и на ужин, запивая обжигающе горячим чаем, а я повторял за ним. Вот так и пристрастился. У меня был натовский сухпаек, но притрагиваться к нему не было желания. Ведь похрустеть сухариком куда лучше, чем ковыряться пластиковой вилкой в непонятной бурде.
- Слышь, командир, - окликнул меня Крот. - Дай погрызть.
- Держи, - протягиваю ему кусок сухаря. Капитан на удивление не промахнулся мимо моей ладони, забрал угощение.
- Чего не спишь? - прошептал он.
- Не могу заснуть, - я проглотил размочаленный хлеб и закинул себе в рот новый кусок.
Крот ничего не сказал, только хрустел разгрызаемым сухарем.
Откуда-то издалека стал доносится хлопающий звук, будто кто-то ковер выбивал. Когда он приблизился, стало понятно, что это летит вертушка. «А вот и по наши души, - проговорил капитан, поднимаясь на ноги. - Хобот, вставай». Мы подхватываем раненого Аскорбина и покидаем дом. Снаружи было прохладно: дул слабый свежий ветерок, принявшийся остужать наши тела.
Борт вылетел из-за холма и приземлился на середину деревенской улицы. Распахнулось его нутро. Мы занесли Аскорбина внутрь и положили на пол. Парень был совсем плох. Я опустился на колени перед ним и взялся за запястье проверить пульс. Слабые удары ощущались еле-еле.
- Спешить надо, - проорал мне на ухо Крот, пытаясь перекричать шум винтов.
Жестом я затребовал себе наушники, чтобы связаться с пилотами. Это мне удалось, и я попросил их ускориться и вызвать к месту приземления врача. В ответ прозвучало, мол, все сделаем, главное, чтобы он, то есть Аскорбин, до площадки продержался. Но мы это и так знали.
Треск рации заставил меня вынырнуть из мрачной и беспросветной, словно чернильная клякса, бездны сна. Разлепив тяжелые, будто налитые свинцом веки, я приподнял голову от подушки и схватился за пистолет. Схватился и тут же отпустил, понимая, что опасности рядом нет, по крайней мере, в радиусе пяти километров. Мельком взглянул на рацию - та молчала. Всего лишь помехи. Откинув плед и сев на кровати, я нащупал сигарету и сунул ее в зубы.
Чиркнула зажигалка.
Нежно-розовый свет занимающейся на востоке зари пробивался сквозь полог армейской палатки, и внутри было достаточно светло. Я вытащил из-под подушки ствол - старый вороненый «маузер» с красной цифрой «9» на деревянной рукояти. А чуть выше, на левой щеке, куда обычно ложится большой палец руки, заискрила в лучах восходящего солнца выученная наизусть надпись, выгравированная старой доброй готикой:
Unteroffizier Dietrich von Bergmann[13]
Für Gott, Kaiser und Vaterland![14]
И имперский - о нет, не партийный! - орел, вольно расправивший крылья и гордо вскинувший увенчанную короной голову. Символ Пруссии и четы Гогенцоллернов...
Забавно думать, что на российском престоле, когда он еще существовал, сидели именно немцы. Дальние родственники, обладатели все той же королевской крови. Наверное, именно поэтому, несмотря на многочисленные войны, между Германией и Россией всегда были и есть дружеские отношения, даже когда рухнули империи. Я могу привести злободневный пример. Про негласный раскол в ЕС. Часть Евросоюза, в основном страны Западной Европы, склоняется к США, а часть - к СССР, в том числе и объединенная Германия. Да что там говорить, если моя бабушка была родом из поволжских немцев и в нашей семье русский был вторым языком, даже не вторым, а равноценным и равнозначным. И раз уж я вспомнил о семье...
Оберст-лейтенанта Дитриха фон Бергмана, потомственного военного, участника битвы за Африку, кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями обвинили в участии в заговоре Штауфенберга, разжаловали, лишили всех наград и дворянского достоинства и собирались отправить в концлагерь, что значило долгую и мучительную смерть, но дед обхитрил их всех. Он бежал в Советский Союз. Пленным он не был, в боях против Красной Армии не участвовал, поэтому ему удалось избежать лагерей. Уже потом, десять лет спустя, он с семьей вернулся на родину. Помню, он долго ждал воссоединения Германии, но так и не дождался. Диагноз врачей прозвучал ему приговором, которого когда-то он избежал, поэтому старик в очередной раз все сделал по-своему, сохранив свою честь дворянина и офицера, пусть в наши дни это совершенно пустые слова. За день до объединения ГДР и ФРГ Дитрих Бергман застрелился из того самого «маузера», который ваш покорный слуга сейчас держит в руках. Мне было семнадцать лет.