– Да. Кунти.

Священник сощурился, отчего по его лицу волнами пошли морщины.

– Знаете… подождите, пожалуйста, минутку, сержант.

Отец Хьюз вышел в соседнюю комнату, и Акаль в ожидании стал беспокойно постукивать пяткой по полу. Тем временем Хетти, женщина, которая мела в церкви пол, принесла чай.

– Он, наверное, все уши вам прожужжал? – спросила она с насмешливой улыбкой, ставя поднос на стол и наливая в две чашки крепкий чай с молоком.

Акаль непонимающе взглянул на нее.

– Все насчет кули, – объяснила женщина. – У него полно обязанностей здесь, в Суве, так нет, его постоянно носит по всей стране. – Она поцокала языком, передавая Акалю его чашку и придвигая к нему сахарницу.

Прежде чем она успела углубиться в подробности, отец Хьюз вернулся с альбомом в руках.

Хетти вручила ему чашку чаю и суетливо вышла, наказав ему не задерживаться и не забывать о недописанной проповеди. Отец Хьюз отмахнулся от нее. Он положил альбом себе на колени, пролистал толстые страницы из коричневого картона и, остановившись примерно на середине, повернул альбом к Акалю, чтобы показать черно-белую фотографию индианки.

– Это Кунти. Она живой человек, сержант Сингх.

– Конечно, сэр. – Акаль сохранял уважительный тон, хотя и опасался, что одна бровь, поползшая в сторону тюрбана, может свести его старания на нет.

Он взял альбом в руки, чтобы внимательнее рассмотреть снимок. Кунти была изображена по плечи, с накинутым на голову сари. Все внимание сержанта поглотили огромные миндалевидные глаза с приподнятыми внешними уголками. Женщина не улыбалась, но в глазах брезжила радость. Было совсем не похоже, чтобы Кунти намеревалась вот-вот сбежать, хотя Акаль и не знал, как это бывает.

– Откуда у вас эта карточка?

– Я сам сфотографировал Кунти при первой встрече на плантации, когда объезжал страну, собирая сведения для требуемого Церковью отчета. Я пытаюсь показать, как ужасные условия, в которых живут индийцы, приводят к падению нравственности. Сейчас Церковь готовится выразить свое мнение по поводу договорного рабства, и, стоит епископам увидеть мой отчет, думаю, выводы будут очевидны. Положение на плантациях – обвинительный акт против кабальной системы, и святой долг каждого доброго христианина…

– Вы сказали, что встречали Кунти на плантации? – перебил его Акаль, выставив вперед руку, чтобы прервать поток слов.

Священник оторопел, но чуть погодя кивнул, слезая с трибуны и возвращаясь к насущному вопросу.

– Хм, да. Я уже заканчивал свое путешествие; плантация Паркинса была одной из моих последних остановок. Я устал, впечатления слегка притупились. Мой визит начался с обычной недружелюбной беседы с Генри Паркинсом. «А в чем дело? – спросил он. – Они все подписали договоры». Хороши договоры! В лучшем случае работники заверяют отпечатком пальца бумаги, которые даже не могут прочитать. Им плетут невесть что. Знаете, самая распространенная басня из тех, которыми их кормят, – то, что Фиджи находится к югу от Калькутты! Им лгут, будто бы работа легкая, тогда как выполнить дневную норму, прописанную в договоре, под силу только очень крепкому человеку. Нигде не упоминается, что, если они не вырабатывают за день полную норму, этот день не засчитывается. Никто из них не знает, что они продают себя в рабство на пять лет.

Ранее Акаль уже слышал некоторые из этих утверждений, но не знал, многим ли из них можно верить. Вдохновенная речь отца Хьюза вызвала неприятное чувство, что ему, вероятно, следовало обращать на эту проблему больше внимания. Он потер лоб и, смирившись, сказал:

– Да, сэр. Продолжайте, пожалуйста.

Священник сделал глубокий вдох, выпятив в пылу грудь.

– Никто из плантаторов не желает реформировать систему. Все они больше заботятся о своем кошельке, нежели о душе, понимаете? Никому из них не доставляют удовольствия встречи со мной. Но Паркинсу хотя бы хватило ума не запрещать мне посещение своей плантации. Он наверняка так бы и сделал, будь он уверен, что ему сойдет это с рук. Но он метит в политики и хочет сохранить хорошие отношения с Церковью. – Отец Хьюз покачал пальцем перед лицом Акаля и с мрачным удовлетворением кивнул. – Напомнив Паркинсу о его обязанностях христианина, я отправился навестить некоторых женщин на месте их работы – в поле молодого сахарного тростника, где они выдирали сорняки. Женщины распределились по всему полю и, конечно, не прекратили трудиться, так что я ходил от одной к другой, надеясь, что кто-нибудь из них согласится побеседовать со мной.

– Они говорят по-английски? – с удивлением уточнил Акаль. Ведь только беднейшие из бедных от отчаяния готовы были подписать гирмит, договор на кабальную работу.

– Нет, конечно нет. Моих знаний хинди достаточно, чтобы построить простой диалог. Дело в том, что, даже если бы никто со мной не заговорил, я мог бы немало узнать, просто наблюдая. Это было печальное зрелище. У одной женщины с собой был грудной ребенок, и он заплакал. У меня разрывалось от сострадания сердце, сержант, даже этот плач звучал жалобно. Как обычно, женщины не имели охоты со мной общаться, и я отправился в бараки кули, чтобы оценить условия их проживания. Вы когда-нибудь видели жилища кули, сержант Сингх?

Акаль помотал головой. То, что он слышал об условиях проживания кабальных работников, вовсе не вдохновляло совать туда свой нос. Но таким умонастроением Акаль не хотел делиться с рыцарствующим священником.

– Что ж, их обиталище было обыкновенным, то есть плачевным. Паркинс четко блюдет букву закона, но не предоставляет своим батракам ни на йоту больше положенного. Комнаты минимально допустимого размера – кошка ляжет, хвост положить негде. Внутренние стены один в один требуемой высоты, поверху проволочная сетка для вентиляции, а значит, о приватности и речи быть не может. Семьи живут по соседству с одинокими людьми. Как можно поддерживать нравственную жизнь в таких условиях? Мой отчет…

– И что Кунти? – напомнил Акаль.

– Да, да, конечно, Кунти. Так вот, посмотрел я на все это, уж даже и сил сердиться по поводу состояния бараков не было, к тому же меня расстроило, что никто не захотел со мной разговаривать. Я был совершенно подавлен. И вдруг сворачиваю за угол, а там она. Кунти. Словно солнце взошло. Она смущалась, но не боялась меня, как другие женщины. Я предложил ей – жестами, разумеется, – сесть и попозировать для этой фотографии, и она кивнула. Я сделал снимок и уехал. Через несколько месяцев я вернулся туда и отдал ей карточку.

– Говорите, это было несколько месяцев назад? – уточнил Акаль. – А вы не думаете, что она могла просто надорваться от непосильного труда и сбежать?

Отец Хьюз и слышать не желал о такой возможности.

– Нет-нет-нет. Исключено. Она уже проработала по договору три года. С чего бы ей вдруг именно сейчас выбиваться из сил, если не случилось ничего из ряда вон выходящего? Но я не могу вообразить, какие ужасные события могли вынудить ее бросить дочь. Нет, я настаиваю: она исчезла не по своей воле.

– При всем уважении, сэр, этого недостаточно, чтобы говорить о похищении. Мы не знаем, что произошло с этой женщиной с тех пор, как вы с ней виделись.

Кажется, впервые с начала разговора священник растерялся.

– Игнорировать это было бы чрезвычайно глупо, – предупредил он, словно удивленный невозмутимой деловитостью Акаля. – Индийцы, здесь и на родине, потребуют правосудия.

– Я сообщу о ваших опасениях генерал-инспектору, – заверил его Акаль, ерзая в кресле с горячим желанием удалиться.

– И пусть зарубит себе на носу: я молчать не стану. Церковь продолжит бороться за правосудие для Кунти. – Отец Хьюз сделал глубокий вдох, заметно пытаясь успокоиться, затем менее угрожающим тоном продолжил: – Сержант Сингх, пожалуйста, заверьте меня, что вы намерены докопаться до истины, даже если женщина действительно сбежала. Я знаю, что для плантаторов и для администрации эти индийцы скорее вьючные животные, чем люди. Но для вас ведь Кунти землячка.