Теперь дело иное. Каждый шаг определяет будущее королевства. Пошатнешься — все королевство закачается. Обопрешься на посох — порадуешь дружину, но обидишь ополчение. Позволишь вести себя под руки — покажешь, что уже не с тобой и говорить… Проще — сидеть, а гости — пусть обижаются, если посмеют. Сами пришли! Иные из прежних королей так и умирали — выпрямившись на троне, с мечом, привязанным к руке.
Но Риваллон — встал. Тяжело навалился на плечо дочери. И так, с отстраненным лицом человека, терпящего острую боль на каждом шаге, идет навстречу гостям. И в этом нет слабости.
Есть — завещание.
Пусть дальняя родня видит: без толку бунтовать королевство, кричать, что мужчина справится лучше. Кейндрих уже правит. Она водила армию в победоносный поход, и даже если где–то ошиблась по свойственной молодости горячности — не важно. Главное, земли приросли, верные награждены, соседи дружественны. Что дочь сама справится с правлением, без помощи мужа–диведца. Теперь этого хватит, а на то, чтобы смириться с грядущим объединением, понадобятся годы. На худой конец, Дивед и Брихейниог вновь разойдутся, поделенные между отпрысками единого королевского рода МакДесси. Теперь — единого.
Немайн пожалела, что решила идти вместе с англами. Могла бы и подождать! Одна — заявилась бы простецки, по старой дружбе. Позволила бы себя за уши потягать, устроила бы сеанс одновременного рева с Кейндрих. Глядишь, лесная ревнивица и решила бы, что с ушастым ужасом можно ужиться — пока живет в другом городе, а заглядывает только мать проведать да подарки передать. Увы, королевская дружина выстроена, словно для смотра, слух терзают фанфары. Под ногами пружинит покрытая холстами трава. Рвет глотку глашатай. Первой, по чину, должны поименовать Анастасию, но звучат два имени, и уши, как ни держи, сами прижимаются к голове.
— Немайн и Анастасия, Святые и Вечные, верные Христу Господу, Самодержицы, Августы и Великие императрицы римлян!
Известие о взаимном признании август до Кер–Мирддина добралось всего за несколько дней до корабля. Гулидиен МакДесси тогда едва успел поприветствовать невесту… и наблюдал, как любимая из голубки обращается соколицей: яростной и мало соображающей. Сразу брякнула:
— Заколдовала ушастая римлянку! Берегись ее, любимый мой! Она же до тебя добирается!
Никакие резоны не доходили. Да, и римлянку заколдовала, и в соборе Кер–Сиди у всех был морок… даже у патриарха, в алтаре!
— Ты ирландка, — напомнил Гулидиен, — ну, вспомни, чему тебя в детстве учили. В «Разрушении дома Да Дерга» было что? Немайн, когда ее попросили имя назвать, соврать не смогла. Спрятала настоящее среди трех десятков поэтических. Зато со временем они забавляться умеют… И любят.
Достаточно немного подумать — и станет ясно, как трехтысячелетняя сида, не умеющая лгать, превратилась в девятнадцатилетнюю римскую августу. Если она может сделать так, что человек попросту не родился… не могла ли и подкинуть себя саму? Скажем, вместо мертворожденного младенчика. Это в Камбрии любой умеет опознать подкидыша! А тут и уши прятать не пришлось…
Римляне не приняли слишком странную, решили заточить. Выбралась. Вернулась. Нашла новую семью. Тут ее догнало измененное прошлое. Может, и отыграла бы назад, но то ли не получается пока, то ли Анастасию не желает бросать одну. Ее–то ведь тоже вытащила! Как? Спросить легко, понять ответ — трудно.
Но как же ей не нравится титул! На каждом слове уши сердито прижимаются, потом падают к плечам. Недовольна, но молчит! Дает возможность исправить ошибку… Что не так? Глашатай неделю старался, зубрил императорский титул. Ни в словечке не ошибся… Что ж не так? Стоп! Точно, летая в небесах, забыли про кочку под ногами. Единственную землю, на которой рыжая и ушастая властвует не на словах. Родителей — приемных и родных в Камбрии не различают. Старинное правило — не могут быть королями да королевами те, кому за ними положено присматривать! И что делать принимающей стороне? Разве что — самому исправить:
— Немайн, хранительница правды Республики Глентуи.
На сей раз уши не упали — взлетели торчком, расправились… Это уже нарочно. Довольна! Можно выждать, пока зачитают титулы Пенды Мерсийского, подняться навстречу. Приходится сдерживать шаг — рядом, опираясь на дочь, медленно и важно выступает король Риваллон. Тяжело дышит, каждое движение дается с болью, а ведь моложе Мерсийца лет на десять. Трудное у соседа выдалось царствование… Сперва вражеское нашествие, что захлестнуло королевство, как прилив — до самых верхушек холмов. Жители ушли в круглые крепости–убежища, подрезали чужой армии тылы, и неприятель схлынул так же споро, как и накатился. Жители лесного королевства не боялись разорения полей — урожай был собран, и следующий должен был успеть вызреть. А что? Лес не вырубили, с пашен почву не увезли… Солнце в небе осталось. Так казалось. До тех пор, пока поднявшаяся по весне вода не захотела уходить обратно с разбухших земель.
Уходящая армия разрушила то, до чего добрались руки — построенные при империи каналы и запруды. Камбрийцы за два с половиной века независимости позабыли римскую премудрость — но не то, для чего прорыты в земле каналы. Король велел копать землю, народ явился на службу от мала до велика… Не помогло. Мало было знать, что потеряно, нужно было знать, где рыть, как и сколько. Кое–где почва оказалась слишком топкой, где–то воды — хватит покрыть человека с головой. Королевство потеряло треть полей, и осенью пришло недоедание. Не голод, но пояса пришлось подтянуть.
До травы дожили — казалось, будет проще. Только вместе с зеленью в королевство явилась болотная лихорадка и уже не ушла. Врачи говорили о дурном воздухе — на латыни «malus aeris», пробовали снадобье за снадобьем — люди умирали. Не все, многие. Она не пощадила королевскую семью, оставив от крепкой ветви восточных МакДесси один–единственный побег. Лихорадка зла… только и милует, что озерных фэйри, которые, бывает, замуж за земных людей выходят, да и к потомству их зачастую благосклонна. Что с них взять — они не совсем люди…
Люди потянулись на более здоровые земли, что освободились после пожравшей прибрежные королевства чумы, но там мор пришел и ушел, родились новые дети, выросли — идти стало некуда. Пришлось жить — с болотной лихорадкой, которая лиходействовала, как в старых, доримских, легендах.
Войны, заботы, дурная сырость… Когда приехал будущий тесть, Гулидиен озаботился, оторвал мэтра Амвросия от его штудий. Как раз ради того, чтобы лучший целитель взглянул — нет ли возможности как–то помочь? Прежде было нельзя, но с тех пор, как мэтр начал перевод книги о недугах холмового народа, он узнал много нового.
Так вышло — да только не в радостную сторону. Врачу хватило одного взгляда. Не сказал, отрезал:
— Поздно. Твоя невеста до осени станет сиротой — и правящей королевой!
То, что Кейндрих — единственная дочь, ни при чем. Род на ней не заканчивается, а камбрийский закон: старшинство — старшему, власть — лучшему, никто не отменял. Она не просто годится для власти. Для ее страны, ее народа — она лучшая, и характер тут не помеха, подспорье. Люди любят королевну, дружина верна, ее рука привычна к луку и мечу. Даже лихорадка не смогла взять девочку — упрямица уцепилась за жизнь слишком крепко. Так же крепко, как теперь поддерживает готового рухнуть Риваллона.
Помочь нельзя — выйдет политический жест, подчинение Диведа Брихейниогу. Остается проклинать связывающие королей сети обычаев и радоваться, когда боль хорошего человека облегчают другие.
Немайн скосила глаза вбок. Сестра–римлянка все еще не любит больших и шумных сборищ, а тут на небольшом пятачке столпилось никак не меньше сотни человек. Так и есть — побледнела, лицо на гипсовую маску похоже, прикусила… не губу, это было бы слишком явно — щеку изнутри. Сделать шаг не только вперед, вбок? Прикоснуться плечом, тыльной стороной кисти… Пусть вспомнит, что сестра рядом, и не смотрит под ноги.