Анна продолжала расспросы — ей было интересно. Так их и застало утро: сестра-ученица, на которую навалили все одеяла, положенные хранительнице — в ванне, посапывает, ведьма-ученица неуклюже — и никогда уже не научится, слишком взрослая, нужно с детства — сидит на пятках, а их наставница бегает вокруг и вольно пересказывает «Государя» Маккиавелли, не забывая пояснить, где италиец, по её мнению, не совсем прав…
Отец Адриан, слушай он эту беседу, изрядно бы успокоился — потому как не спал всю ночь, ожидая, чем обернётся нарушение традиции. Впрочем, с Немайн он успел побеседовать — да и паству уже немного изучил. А потому стило принялось выводить успокаивающее:
Ропот, конечно, был. Но — очень тихий. Дело здесь в том, что традиция не была устоявшейся. Замшелое воспоминание.
Королев в Ирландии не случалось давно — но Уэльс всё-таки страна латинская, римское право за последние четыреста лет неистребимо въелось в народные традиции. Так что, формально для возведения женщины на престол не требуется даже отсутствие сыновей. Дочь старше племянника — таков неписаный закон, но тот же закон гласит: старшинство в клане — старшему в роду, но власть — достойному. Если кланы — в лице хозяина заезжего дома — согласны поставить над собой женщину, у дочерей короля есть все шансы получить престол и при живых братьях! А кланы, как правило, преспокойно соглашаются — особенно если братьев нет, а девушка не демонстрирует совсем уж откровенной неспособности. Правда, народное мнение к королевам более сурово, и смещают их за неспособность чаще. Как, например, Дон. Или очень на неё похожую Корделию. Ту самую, дочь Ллира. Но вот именно в Диведе такого не происходило столетиями.
Так что ригдамны сами торопятся перевались власть на братьев. Или замуж выскочить за короля побольше.
Другое дело, что на сей раз люди получили не королеву, а непонятно кого, и это порождает смущение. Вот оттого и требовалось, чтобы церемония возведения «ригдамны Немайн» в хранительницы правды не особенно отличалась от коронации. То же, что «жадная сида» оделась перед тем, как опуститься в назначенную купель, само по себе оказалось довольно правильно. Даже по самым старым правилам.
Друидические верования многое позволяли — но очень жёстко требовали. Если блудницу христиане презирают, но и прощают, ибо милосердны, и способны наказать плетьми и церковным покаянием, то друиды запросто забивали несчастных камнями. Или приносили в жертву — а это обычно означало сожжение заживо…
Те, кто надеялись увидеть голую, по сути, хранительницу — разочаровались. Очень слабо. Потому, что камбрийцы способны оценить скупую правительницу. И предпочесть рачительную хозяйку земли прельстительной транжире! Таков дух этого народа. Богатого — в отличие от тех же ирландцев, хлебосольного и трудолюбивого. Но вот нищих — точнее, побирушек, не бедняков — они не терпят. Накормить голодного в Глентуи считается само собой разумеющимся. Никто здесь не вложит камень в протянутую руку! Пристроить человека к делу, каким бы ничтожным он ни был — полагается деянием правильным и ловким. Но бросить ни за что монету, даже самую мелкую? Камбриец скорей удавится. Бедняк, что трудится в поте лица своего, но не имеет везения свести концы с концами — достоин в их глазах уважения и помощи, тем более что невезение это часто почитается за козни нечистой силы. Бродячий поэт — и вовсе ремесло не хуже других, при некотором таланте и удаче позволяющее пробиться в верхушку сообщества бардов. Но бездельник, пусть даже калека? Да об такого и ноги вытереть зазорно.
Потому побирушек в Глентуи нет. А те, кто беден до нищеты, кормятся тем, что пасут чужие стада — и самым обездоленным достаются самые грязные животные. То есть свиньи. Даже отшельники пасли своё стадо… И, нужно отметить, выпас в результате начал считаться занятием достойным отшельника и аскета…
А в нерождённом пока городе в устье Туи всё бурлит и кипит. Вниз по реке сплавляются баржи и лодки с пищей и материалами, плоты из брёвен, ревут пригоняемые стада — благодаря которым на столе каждого рабочего вдоволь мяса, но которые обогатили берег реки дурной вонью кожевенных мастерских. Кричащий холм разрыт, и жить приходится практически в земле, хотя и временно: Августина объявила, что добрые дома будут построены только после того, как будут закончены городские укрепления и церковь. Да, базилисса по-прежнему благочестива — в своём роде. И перевод Библии потихоньку продолжает. Одна страница в день, не больше — но это хорошо и достаточно. Подобный труд не терпит торопливости, зато требует точности. Хотя какое уж тут «потихоньку», когда чтения проходят на будущей главной площади перед несколькими тысячами человек? А звонкий голос — истинное чудо Господне — разносится над изрытыми просторами, и слышит его всякий, и сиде вовсе не приходится кричать!
Впрочем, иначе и быть не может…
Викарий это понимал — с тех пор, как осмотрел вместе с Августиной будущую систему обороны. «Владычица холма», как её всё чаще называли, щебетала про военную целесообразность, объём работ, преимущества заполненных солёной водой рвов перед сухими и пресноводными в условиях мягкой зимы, о том, что некоторые рвы — на возвышенностях — останутся всё-таки сухими, и там нужно насыпать валы так, чтобы с одного можно было обстреливать подножия другого…
Викарий же за новизной и размахом видел одно — размеры города, который должен подняться за странной оградой из земли и воды длиной почти в половину римской мили. Викарий пытался себе его представить, выстроенный из серого шероховатого камня, лоснящийся на солнце всеми оттенками зелёной, синей, рыжей и чёрной черепицы. Но вспоминались размеры, и перед глазами вставал Новый Рим, град Константинов. И становился прозрачным хитрый замысел, и отказ от восточной короны. Что толку править городом, в котором тебя ненавидят, править ненавистью и прорываться к власти через огонь и кровь? Мученический же венец противостояния злу любовью Августина принять не захотела или не смогла. Или — не имела на то права. Выбрала себе другой путь. Ей посильный. И посильный, пожалуй, только ей!
Многие укрепления, на языке фортификации — «верки», будущей крепости пока лежат линиями планов и топографических съёмок на столе базилиссы, на полумильную ограду в любом случае не хватает людей, строителей пока защищает частокол, сохранившийся от осадного лагеря, и огромная осадная машина, которую удалось восстановить. Немайн пищала от радости: так, что вся округа сбежалась. И фермеры смотрели, как вылетающие из огромной пращи камни падают точно там, где река наиболее глубока и судоходна!
Об этом стоило написать, и викарий снова принялся выводить старомодным стилом — все перешли на птичьи перья, а он к новинке так и не привык:
Я лично наблюдал то, что сида Немайн называет пристрелкой, и совершенно уверился, что Кер-Миррдин может более не опасаться набега по реке. Прошу тебя не удивляться, что я называю Немайн сидой — хотя ты и знаешь моё мнение насчёт того, кем она является. Местных жителей всё равно не переубедить, а прозвище «холмовая» ей очень идёт — и как хозяйке холмистых земель, и как римлянке. А ещё оно ей нравится — по крайней мере, она не просто выглядит, как сида, она и живёт как сида — и выглядит день ото дня здоровее, несмотря на нескончаемые хлопоты. Суди сам: у неё на руках маленький сын, две ученицы, и огромное количество дел, для которых требуется её личное участие. Спасает только то, что как только она откладывает какую-то операцию — то бросает и берётся за следующую, а первая продолжает выполняться сама собой — и силами людей, которых сида натаскала.
Вот тебе пример — канализация. Первое, что она заложила для нового города! По словам Немайн, строить это сооружение непросто: нужно очень ровно прокопать канавы — так, чтобы городские отходы в них не скапливались, а стекали в море. Я поначалу не понимал, чем это труднее мощения улиц. Выяснилось — нужна большая точность. Если на городской улице останется небольшая лужа от дождя, в этом нет ничего страшного. А лужа из отходов — это гниль, миазмы и зараза. Так вот — Немайн лично промерила первую траншею, и при ней были её ученицы и другие люди. Теперь новые ветки ведут эти вновь обученные, а ученицы всё дотошнейшим образом проверяют. Сама же Немайн занялась укреплениями.
Не могу не отметить — меня зовут освящать каждый фундамент, а вдоль рвов и по сторонам котлованов на короткое время устанавливают кресты. Немайн заверяет, что это, по сути, землеизмерительные приборы — весьма несовершенные, по её словам, но достаточные. Кроме того, подобный подход позволяет обойтись без языческого обычая жертвоприношений при крупном строительстве. И всё равно — разговоры о том, что город возьмёт дань жизнями сам, время от времени случаются. Пришлось пойти на поводу у суеверия и закопать на месте возведения центральной башни около двухсот солидов — сумму штрафа за смерть свободного человека. Что интересно, желающих откопать не нашлось.
Вторая сложность в том, что эти канавы нужно мостить и облицовывать камнем — ибо и земля, и дерево имеют свойство гнить. А ещё нужно перекрыть, прочно и надёжно, чтобы улицы не проваливались — и не пахло. Это ей тоже пришлось долго объяснять и показывать: и как мостить, хитро, но в работе очень просто, и как класть свод — просто, но в работе довольно тяжело, каждый камень нужно обтёсывать.
К земле она относится, как горянка: бережёт каждую горсть. По крайней мере, заставила землекопов снять весь плодородный слой, до бесплодной глины, и свалить его отдельно в продолговатый курган…