— Уладцы — это ууууу! А лейстнерцы совсем негодяи! — откликнулись О’Десси. Откуда бы не происходили сами, вслед за королём они предпочитали считать себя мунстерцами. То есть людьми не больно хитрыми, не больно работящими, не больно драчливыми, зато душевными да верными. И самую малость упёртыми. Вот как Немайн. Хоть она вроде и коннахтская сида…
— Она прежде всего камбрийская сида. Как вы — камбрийские ирландцы. В общем, семейка жила — и главным в ней, как это ни странно, оказался именно человек. А вот кем вышли дети короля-римлянина и Дон, уж и не скажу. Почитаются за сидов. Видимо, их кровь крепче. Но годы своё взяли. Дон овдовела. И тут же снизила налоги… Наёмники разошлись, кланы чужачку не слушались, сыновья отбились от рук, а старшая дочь собрала вещички и ушла неведомо куда.
— В камыши?
— Может, и в камыши, только это ещё до Артура было. И даже до саксов. Кер-Легион тогда был наш, и управлял им легат Кунеда, чистокровный бритт и хороший римлянин. Он же отвечал и за северный вал — а тот, все знают, до сих пор стоит. Вот легат и видит — непорядок в тылу, разобраться нужно. Ну, собрал отряд, задавил мятежи, прижал разбойников, кланы согласились посылать воинов помогать оборонять вал и гонять пиратов. Возвращается домой — и обнаруживает в своей постели одного из братиков рыжей и ушастой. Любовнички то краснеют от стыда, то бледнеют от страха, и невнятно блеют про высокие чувства.
Кунеда, как я уже говорил, был бритт и римлянин разом, значит, человек спокойный и рассудительный вдвойне. А потому он велел парочку взять под стражу, и повёз в Гвинед: в качестве подарка для Дон. Он ведь и прежде наведывался по разным делам, давал советы и вообще числился другом семьи — и решение предложил дружественное. Мол, я остался без жены, а сам ещё мужчина в самой силе. Давайте-ка породнимся, да я половину земель в приданое отхвачу, и с остальными помогу управиться.
— Эй, погоди, я что-то слыхал про «хранительницу ног»… — встрял один из товарищей рассказчика.
— Так это у северян обычай такой, — пояснил тот, — брачный. Жених ноги на колени невесте водружает. И так сидит на пиру. Бочком. Кто пробовал — говорят, есть при этом неудобно до изумления. Ходят байки, что раньше невеста жениха разувала, но ноги у северян вонючие, и они решили поменять обычай, чтоб гости не разбегались.
— У них не только ноги вонючие, — уточнил один из О’Десси, — так что невесте могу только посочувствовать. И вполне понимаю, почему девки с берегов Клайда и Твида вешаются на шеи нашим парням. Наши чище.
— Вот жена Кунеды тоже так решила, — усмехнулся горец, — и всё-то шло по её… Дон согласилась на обмен! У неё войска не было, у Кунеды было, разговор шёл пока добрый. «Ну», — говорит северянин, — «Зови свою старшую, Немайн!»
— А Немайн-то и нет!
— Вот именно, — рассказчик подмигнул подыгравшему ирландцу, — нет. Ушла, и, видимо, не зря, что-то мне кажется, с Кунедой они б не спелись. Ну, Кунеда не уныл, велел позвать другую, Аранрод. Ан та прийти не может — от волнения схватки начались, рожает! Приуныл северянин. Спросите, говорит, от кого хоть детишки? Выяснилось: от брата, Гвидиона. Эту парочку, стало быть, тоже под арест. Под домашний, в той же комнате, в которой близнецы уродились.
А легат стал думу думать. И решил, что по-хорошему честь ему восстановить никак уж не удастся, придётся по-плохому. Но убивать никого не захотел. Взвесил вину, и сказал: «Ежели жить хотите, так опозорить себя вы должны сильнее, чем меня. А поскольку оскорбление вы мне нанести через запретную страсть, так и наказание будет вам соответствующее…»
И велел тому брату, что жену чужую соблазнил, поступить с тем, что прижил детей от сестры, как с женщиной. Троекратно.
Дон как услышала приговор — стала просить. Без толку. Колдовать начала — но у Кунеды было с собой полторы когорты британских ветеранов Двадцатого легиона, а это — лучший легион Империи! Таких не берёт ни сон, ни чох, ни птички Рианнон, ни песни Неметоны… Скрутили её и кляпом заткнули.
«Ты тут больше не королева», — заявил Кунеда, — «Раз до такой неправды допустила…» Тут сида снова взмолилась — чтоб ей хоть позора не видеть!
— Это с заткнутым-то ртом?
— Ну, мычала, наверное. А может, кляп выплюнуть ухитрилась, сида же. Не важно. Сыновей-то знала, и верно, умереть с честью не захотел ни один. Проделали, что велено, на виду у всего войска, и всех гвинедцев, кто желал смотреть. Три раза. После того никакой власти у них уже не было, так что оставили им по поместью на прожитие, и по пять тысяч голов скота…
А мать отвезли к ближайшей границе, сунули котомку с краюхой хлеба — и с тех пор о великой сиде Дон в Гвинеде не слыхивали.
Королём Гвинеда Кунеда заделался сам, нынешние короли, и настоящий, и лизоблюд нортумбрийский — оба от него происходят.
Гвидион и дальше жил с сестрой, как с женой. Как и поныне. Только позора не выдержал, ушёл из Гвинеда. И вообще на бриттов зло затаил. Так, что от великой ненависти и за ум взялся. Тут и саксы пожаловали. Стал он им помогать, и много пролил нашей крови. Говорят, саксы потому и не двигались полсотни лет после горы Бадон, что в той сече Артур опозоренному сиду глаз стрелой выбил, и стрела до мозга дошла. Ждали, пока оклемается. Они же без него никуда: жертвы приносят и богом называют.
Рассказчик умолк. У костра молчали. Пока один из ирландцев не хлопнул рукой по колену и не подытожил:
— Понял.
— Чего ты понял? — спросили его.
— А отчего Господь наш отказался выходить с Одноглазым на поединок, хотя тот и вызывал. Зазорно!
Собравшееся у костра воинство грохнуло хохотом. И понемногу рождалось ощущение того, что им саксов не побить — тоже зазорно. Почти как цену кунединой чести выплатить! Хотя бы потому, что поутру, опровергая ворчание не верящих знатоков, на правом берегу показались значки гленской армии.
Началась обычная встречная суета. Довольно хорошо организованная: сиду с ученицей встречали отец и сестра, а её армию — заранее разбитый лагерь и магазин. Обычные хлопоты разом перелетели на широкие плечи Ивора, да на хрупкие — Нион Вахан. Пронзительный голос, которым Луковка принялась распоряжаться, был настолько похож на командные покрикивания Немайн, что постоянно приставляемая формулировка: «Голосом Неметоны!» стала пониматься буквально. Распоряжалась бы сама — наломала б дров, пусть и насмотрелась на то, как разбивает лагерь сида. Но рядом неизменно находился Ивор, который выручал в затруднительных ситуациях. «Девочке нужно учиться не разбивать лагерь, и даже не командовать — слушать», — объяснила ему Хранительница, — «И доверять. Хоть кому-то, кроме меня…»
Для начала — вполне годился легат, человек, надёжный по должности. Который находил, что его, по сути, команды, поданные рассекающим воздух звоном «голоса богини», что самой сиды, что её странной подруги, приобретают дополнительный вес. Как и он сам. Многие заметили, что самые сложные вопросы обустройства временного походного быта и богиня-то решала с его слов.
Ещё оказалось хорошо, что ирландцы теперь знали, о чём молчать — и когда почитающий старых богов Харальд проходил мимо, про непотребства всякие словечка не звучало. Пусть сейчас он служит Неметоне, но уважать Вотана это ему ничуть не мешает.
Анна, сразу, как соскочила с колесницы — большой, шестиколёсной, — отправилась в город. При наличии нормальных домов и хорошего укрепления располагать госпиталь под шатрами за жиденьким частоколом додумался бы разве жесточайший формалист, цепляющийся за каждую букву писаного наставления. Мэтр же Амвросий всегда предпочитал живой опыт. Не только свой, да и римские книги он почитал основой лекарской мудрости — и всё-таки школа у него была другая. А потому лучшей ведьме клана — всё-таки ведьме! — следовало присмотреть за тем, что он успел натворить, и уговорить исправить немногие возможные упущения.
Здание он занял правильное — городские бани. Сооружение большое, снабжённое запасом воды, легко и целиком протапливаемое. Чего искать лучше? Первым встреченным знакомым оказался сын мэтра, Тристан. Разумеется, при отце — братья с собой не взяли. Мальчишка выстругивал дощечки для шин. Перелом — не самый редкий вид боевого увечья.