Если бы болезнь, поразившая город, была банальной старостью… Увы. И всё-таки сон принёс её именно на эти неприятные улицы. На которых не всё было так уж плохо. Днём рекламы не били по глазам, а яркий грим очередного подновления к дате выцветал под живым светом полуденного Солнца. Хорошо, резкий весенний ветер с моря не нанёс ещё туристов — летом будут бродить праздные толпы, уродуя кропотливый образ бывшей столицы, представляя её стариком-чиновником в затрапезном: заляпанный винными пятнами атласный халат вместо мундира, нищая роскошь отставки… В Эрмитаж, впрочем, и теперь очередь на часы. Наверняка. Но Немайн — не туда.
Ей в консерваторию. Пока — всего лишь документы занести, и узнать, на какой день назначат прослушивание. А потом, наверное, музеи — самые полезные — артиллерии и флота. Вечером Мариинка. Вечность в опере не была!
На улице — оглядывались. Не более того. Впрочем, на большинстве прохожих отчего-то красовались венецианские маски — золотые, серебристые, цветные, которые удивительно шли к костюмам двадцать первого века. Над проспектом летели стремительные мелодии рондо, под которые утренняя деловитая толпа и пихалась локтями. Асфальт пружинил под ногами, как сырая земля на окраинах Кер-Сиди. Немайн ещё подумала, что её, как и Петра, угораздило основать город на болоте. Вот только она озаботилась превратить оборонительные рвы в мелиорационные каналы — а потому в самом Кер-Сиди сухо. Если же кто-то решит обложить город осадой — то влажная земля и высоко стоящие солоноватые грунтовые воды будут уже его проблемой!
Великие города тем и отличаются от провинциальных, что пронять их может разве Уэллсовский треножник. И то, если буйствовать начнёт. А никак не смирная сида…
— Ого! А я и не знал, что нынче опять хобичьи игрища! — за спиной, шепотком.
— Нет, это скорей реконструкторы. Где ты толкиенутых с клевцами видел?
— А ты на уши посмотри!
Похоже, сзади идут. Привычно… Уже привычно. И неопасно. Здесь её уши сойдут за пластик. Главное, чтоб никто отрывать не начал. Впрочем, геологический молоток тоже не резиново-поддельный. И, что особенно хорошо, не является формальным оружием. Конечно, объяснять, зачем это нужно в городе, случись что, придётся. Но — не раньше. Для кого штуковина на поясе Немайн — оружие, те явно и одёжку датируют. А значит, либо подделка, либо разрешение есть. А для кого инструмент… Ну мало ли откуда сестра солнца и ветра топает. Может, студентка с поезда, с практики, топает через центр к себе в общагу.
— И на пальце бижутерия… Либо у девочки нет вкуса, либо одно из трёх эльфийских, — продолжали за спиной, — слушай, это мне кажется, или её уши назад развернулись?
— Так. Дыхни. Не пил. Дай лоб пощупаю. Здоров. Слава богу! Значит, просто дурость. Ну а мозги и вокалист — понятия несовместные. Так что б поступай в свою консу смело. В политех ты не годишься, там хоть немного думать нужно.
— У некоторых людей есть мышцы, ушами шевелить.
— Не настолько, чтобы их…
Немайн стало смешно. Уши дёрнулись.
— Моторчик, значит. До чего техника дошла…
Навстречу — ровная летящая походка, пляшущие в такт шагам струны белого золота. И — н какой маски! Она. Высокая, красивая, как всегда стильная… Здесь, в Питере? Немайн бросилась навстречу.
— Привет! Что ты тут делаешь?
На лице Колдуньи — недоумение и даже лёгкий испуг.
— Девушка, мы разве знакомы?
Немайн отпрянула, уши упали к плечам.
— Мне показалось, что да…
— Бывает. До свидания.
Один шаг, и уже нужно поворачивать голову, и видишь всё равно спину.
— Стойте! — Немайн немного удивилась своей настойчивости.
— Что вы от меня хотите?
Она снова рядом. Вот этого Немайн и хотела. Или — не она, а память Клирика, вдруг выбросившая старинный образ — тот, который он ещё любил. Сиде стало чуточку смешно: ей-то Колдунья, ни нынешняя, ни тогдашняя, была и даром не нужна. Но оставаться одной среди масок не хотелось.
— Извиниться за ошибку. А я не люблю ошибаться, поэтому… Немайн Кэдманс. Приехала прослушаться в здешнюю консерваторию. На подготовительное. Будем знакомы?
И протянула узенькую лапку.
— Ой, а мне как раз прислали статью о поступающих писать! Я на журфаке МГУ учусь.
— Значит, зверь прибежал на ловца. Статья о поступающих, хм. Ты что, тут три месяца болтаться будешь?
— Нет, только до конца предварительного прослушивания. Потом на экзамены загляну… Я же на музыкальной критике специализируюсь.
Немайн слушала новообретённую подружку. Колдунья без умолку трещала, она была ещё на втором курсе, до встречи с Клириком оставалось больше года. Сида рассеянно поддерживала беседу, в ноздри лез приторный аромат недорогих духов — скоро, ой скоро вкус у девочки станет более изысканным и дорогим — и пыталась про себя понять, как же это получается, что она так отреагировала на знакомую Клирика, как будто сама была в неё влюблена. Да не когда-то, а сейчас!
— Это всё потому, что женщине нужен мужчина! И никак иначе, а старая дева — это не диагноз, и даже не приговор — это последствия приговора! — закончила та приговор деканше журфака, — Кадавр ходячий. Слушай, Маня, ну вот почему мне кажется, что мы знакомы всю жизнь?
— Потому, что ты хорошая журналистка и умеешь втираться в доверие?
— Ну тебя! Лучше глянь, какие за нами мальчики следят, — Немайн и глянула. Те самые, специалисты по эльфам: будущий инженер и баритон-заготовка. Золотой пучеглаз и редкий в сверкающей толпе чёрный клюв ибиса… А подруженька зашипела, понемногу превращаясь из чудного виденья в ту самую Колдунью, — Да не так! Что у тебя за манера — обернуться и в глаза заглянуть? Ну вот, отстали, затушевались. И кому я, спрашивается, ножки весенние показывать теперь буду?
— В твоем распоряжении полгорода.
— И сколько из них нормальных мужиков? — Колдунья вздохнула, — А эти симпатичные. Правда, смотрели больше на тебя, но ты зыркнула очень грозно… Юные девушки так не глядят! Что у тебя за линзы?
— Это глаза…
В консерватории был почти обычный учебный день. Это во время экзаменов, как и в прочих ВУЗах, перекроют все второстепенные входы-выходы, а напротив главного устроят совместный пост из милиции и студентов — пропускают только тех, кто подал документы. И никого лишнего — чтобы меньше было возможности дать приёмной комиссии взятку. Или по морде… Схема на стенах какая-то неправильная, встречные указывают дорогу артистически неопределённо. Бесконечные коридоры, удивительно тихий паркет. И — звуки, звуки. Неслышимые, или почти неслышимые для человеческого уха, они проникали сквозь недостаточную по меркам сиды звукоизоляцию, и окончательно сбивали ориентацию — если на двери написано, что это класс фортепиано, а внутри играют на флейте, невольно ошибёшься! Впрочем, вдосталь поблуждать не вышло — журналистка взяла за руку и оттащила — вокруг аж смазалось — куда надо. К обитой чёрной кожей двери с золочёной табличкой. На табличке неразборчивой вязью значилось "Вокальный факультет. Деканат".