– Мальчик, брось каку, – с нежной улыбкой радетельного папаши посоветовал Райзе, отодвинув приятеля плечом, и, войдя, со звонким шлепком захлопнул обложку; Курт засмеялся, откинувшись на спинку стула, и тот подтолкнул его в плечо: – И выметайся из?за моего стола, шпана.
– Что?то ты сегодня подозрительно жизнерадостен, – с настороженностью покосившись на него, заметил Ланц, собирая со стола охапку доставленных им документов; Курт отмахнулся, присевши на подоконник.
– Labor fallit curas,[113] – сообщил он, пристроившись поудобнее и смотря на сослуживца с ожиданием; тот пожал плечами.
– Ну, пусть; поглядим, что ты тут еще измыслил…
– Не измышления, но факты, – притворно обиженно надувшись, отозвался Курт и отвернулся, взгромоздив ногу на подоконник и обхватив колено руками; Ланц нахмурился, окунув взгляд в написанное неохотно и медленно, словно входя в ледяную воду в жаркий день.
За его реакцией Курт не следил – смотрел вниз, на видную с этого этажа соседнюю улицу и крыши домов, на редких голубей, облюбовавших чердаки Друденхауса (не он первый уже задумался над тем, почему нигде больше эти божественные, но весьма неопрятные создания не поселились, игнорируя даже кровлю сбора); наконец, когда за спиной послышался еще один тяжкий вздох, он обернулся, ожидая вердикта.
– И чему ты так радуешься? – все еще недовольно осведомился Ланц, глядя на его улыбающееся лицо; Райзе отозвался первым, забрав у напарника исписанные листы и тоже пробежав глазами текст отчета:
– Temeritas est florentis aetatis…[114] Хотя, Дитрих, академист прав, похоже.
– Поглядим, – возразил тот. – На продолжение дела, я так мыслю, Керн благословение даст; лично мне сдается, здесь и в самом деле что?то есть. И, уж так и быть, пиши запрос о возмещении расходов на осведомителей, я передам. Что думаешь теперь?
Курт перестал улыбаться, чувствуя, что на щеки наползает краска, и смущаясь еще более от того, что это было видимо старшим; отвернувшись и снова уставившись за окно, он пожал плечами, понизив голос:
– Собственно, я не совсем уверен… Словом, мне нужен совет.
– Ущипните меня, – с преувеличенным изумлением прокомментировал Ланц; он поморщился.
– Дитрих, я серьезно. Для меня это проблема… Мне весьма мало известны, так сказать… принципы того, quo pacto deceat majoribus uti…[115]
– Короче, – поторопил его Ланц; он кивнул:
– Да… До сей поры, видишь ли, мое общение с высшим обществом ограничивалось беседами с провинциальным полусумасшедшим бароном; чисто в теории я знаю, что на наши вопросы обязан ответить хоть сам князь?епископ, однако же вполне отдаю себе отчет и в том, что мое неверное поведение может выйти боком нам всем…
– Еще короче, абориген; я тебя что?то не пойму.
– Хорошо, – решительно кивнул Курт и договорил уже на одном дыхании: – Мне стало известно, что графиня Маргарет фон Шёнборн почасту общалась с кельнскими студентами, в том числе и с покойным Филиппом Шлагом; поэтому мне пришла в голову мысль задать ей пару вопросов. Но я не знаю, насколько мне можно быть настойчивым в этом отношении и…
– Euge! Macte virtute![116] – провозгласил Райзе, тяжело хлопнув его по плечу; Курт схватился за подоконник, едва не перекинувшись наружу, и вскочил на ноги.
– Ты что – спятил? – вырвалось у него не слишком обходительно; сослуживец рассмеялся, подмигнув Ланцу.
– А я?то думал – почему он так за это дело уцепился; оказывается, чтоб изыскать законный метод подкатить к нашей прекрасной госпоже! Ай да академист, вот это мозги; мне этого в голову не пришло…
– Неправда! – возразил Курт, чувствуя, что теперь уже бледнеет и злиться начинает не на шутку – отчасти на Райзе, отчасти – на себя самого, понимающего в глубине души, что в его словах есть немалая доля истины. – Все не так!
– Густав, утихни, – оборвал Ланц сослуживца, едва успевшего открыть рот для очередной шпильки, и воззрился на Курта непонятным взглядом – он так и не понял, придирчивым или понимающим. – Ты серьезно, абориген? Собираешься допрашивать племянницу герцога? Quo argumento?[117]
– Не допрашивать, Дитрих; у меня ведь нет никаких подозрений, никаких претензий или обвинений, просто она еще один свидетель, знавший покойного лично… – он поднял глаза к лицу Ланца, силясь понять, есть ли во взгляде старшего хоть тень насмешки; тот был серьезен, и Курт с облегчением перевел дух – принужденные оправдания сбивали его с мысли и начинали вызывать в себе самом невнятные сомнения. – Всего пара вопросов – насколько хорошо они были знакомы, не откровенничал ли он с ней…
– Есть причины так думать?
Курт неловко дернул плечом, тут же кивнув, и пояснил негромко, снова отведя взгляд в сторону:
– Не могу сказать в точности; скорее, лишь некоторые подозрения. Но, Дитрих, когда я только просил о начале самого дела, у меня тоже не было ничего, кроме подозрений, однако же…
– Ну?ну?ну, – нахмурился тот, – только не надо теперь каждую бочку затыкать твоими прозрениями; в твоих бумагах об особых способностях ничего не упомянуто, посему от тебя я буду требовать того же, чего от меня потребует Керн – явственных и вразумительных обоснований.
– Значит, – ощутив, как сердце падает вниз, уточнил Курт, – ты бы мне советовал… не говорить с ней?
– Нет, это так, к слову, – отмахнулся тот. – Ничего необычного в этом нет; просто не наглей и чрезмерно уж прямо не подкатывайся.
– Дитрих! Я не…
– Да?да, – оборвал Ланц. – Разумеется.
Курт отступил назад, собравшись снова возразить, встретился глазами с хохочущим взглядом Райзе и лишь махнул рукой, развернувшись к выходу.
– Да пошли вы, – обессиленно пробормотал он, распахивая дверь.
– И тебе успехов, – донеслось ему в спину с глумливым смешком.
В Друденхаусе Курт оставаться не стал, возвратившись в свое тесное и неимоверно скучное сегодня жилище, не зная, куда себя деть на оставшееся до вечера время. Взгромоздившись на кровать и взбросив скрещенные ноги на спинку прямо в сапогах, он поместился головой на руки и вперился невидящим взглядом в потолок, тщетно стараясь не замечать издевательской физиономии Бруно. Покрутившись подле с минуту и осознав, что никаких указаний не будет, тот ушел в свою комнатушку, покинув господина следователя наедине с мыслями; мысли вновь стали рассеиваться, собираясь вкупе с невероятным усилием, точно разбежавшиеся в грозу овцы. Надлежало бы заставить себя поразмыслить над тем, что он делал бы, не будь в свидетелях (каковое свидетельство, если сказать правдиво, к тому же не особенно важно и весьма натянуто) Маргарет фон Шёнборн, или если б свидетелем был граф , а не графиня , или же если б оная графиня оказалась горбатой прыщавой дурой; однако заставить себя задуматься о деле, как еще только сегодня утром, всего час назад, Курт так и не смог. Эти перепады в его настроении и самочувствии, ввергающие его то в сверх меры оживленное состояние почти эйфории, то в тоску, лишающую само бытие цели без помыслов о том, о чем размышлять было тягостно, то в прострацию без единой вовсе мысли, были не по душе и ему самому, почти страша своей непредсказуемостью и силой.
Когда спустя безвестное количество времени вновь заглянул Бруно, весьма недоброжелательно напомнив об обеде, он даже подивился тому факту, что кроме всего иного в окружающем его мире существует телесная пища, которой надо уделять некоторое внимание; только теперь припомнилось, что ужина вчера не было, завтрак тоже прошел мимо как?то непримечательно и просто, да и сейчас ни о чем подобном думать не хотелось. Подняться и уделить должное участие телу Курт сумел лишь благодаря немыслимому усилию воли, напомнив себе, что, как верно отметил Керн, качающийся от ветра следователь Конгрегации – это непозволительно.
Проглотив неведомо что, думая по?прежнему о своем, он даже не сразу заметил, что его подопечный сидит недвижимо, упершись в стол локтями и чуть подавшись вперед, глядя на него в ожидании.
– Это начинает настораживать, – сообщил тот недовольно, когда Курт поднял к нему взгляд. – Я даже опасаюсь вообразить, что будет, если она тебя отбреет. Вовсе удавишься?