– Продолжай, Отто, – поторопил Курт, тщетно прождав в безмолвии еще несколько долгих мгновений. – Что еще?
– «Sub specie Aeternitatis»[135] Марка Туринского… «Hexerei als Stein des Ansto?es»,[136] в переводе Гегенштоффера… Больше я ничего не помню, правда!
– Это уже много, – произнес Курт негромко, едва удерживаясь от того, чтобы многозначительно переглянуться с Ланцем; собрание литературы было не просто странным для будущего медика, а и откровенно уже подозрительным даже для священнослужителя, в каковые покойник вряд ли нацеливался. – Скажи теперь, Отто, неужели тебе самому не казалось противоестественным его увлечение такими писаниями?
Рицлер, снова вцепившись пальцами друг в друга, уставился обреченным взором в свое колено и затаил дыхание, не откликаясь ни словом и лишь лихорадочно кусая бледную губу.
– Ты снова молчишь в ответ на мой вопрос, – вздохнул Курт. – Но сейчас я это понимаю: все, что ты можешь мне сказать, это «да, мне показалось это подозрительным». Но, как я уже говорил, парень ты неглупый, посему понимаешь, что моим следующим вопросом будет – почему ты, в таком случае, не сообщил никому о столь необычных пристрастиях одного из студентов; почему в Друденхаусе об этом узнали лишь после его смерти, почему ректор не в курсе столь существенных детальностей… А вот на этот?то вопрос тебе и не хочется отвечать. Я ведь прав?
Переписчик все так же молча кивнул, не поднимая глаз и стиснув пальцы до побеления.
– Но вопрос так или иначе задан, посему ответить тебе все же придется. Я слушаю. Почему ты хранил молчание? Отто, – снова не дождавшись ответа, укоризненно поторопил его Курт, чуть повысив голос, – один отказ от ответа я тебе простил, но ты ведь не думаешь, что мое терпение безгранично? Я жду. Почему ты молчал?
– Я… подумал – это не мое дело… И потом – он хорошо платил за переписи и даже просто за то, чтобы я нашел нужную книгу.
– Всего лишь из корысти? Просто, чтобы не лишиться дохода?
– Да, – произнес Рицлер так истово, что стало ясно: не лжет. – А после, когда я как?то раз перечитал все заглавия – я тогда испугался. Я уже видел, что все сверх меры нешуточно для простого увлечения теологией… ну, ведь знаете, случается… Но тогда я решил, что уже поздно, что я упустил момент, когда смогу лишь донести, оставшись в стороне; тогда я подумал, что именно это мне и придется объяснять – почему я молчал так долго! Я подумал, что, если он что?то затевает, если он замешан в чем?то преступном, если он… то и меня вместе с ним, как соучастника…
– Соучастника – в чем, Отто?
Парень захлопнул рот, судорожно царапнув ногтем палец, и снова закусил губу, отозвавшись не сразу и едва?едва различимо.
– Я не знаю… я ничего не сделал…
– Правило номер один, – предостерег Курт, и тот сжался, по?прежнему не поднимая глаз. – Теперь что касается «не знаю»; ты лжешь. Всего лишь мгновение назад ты говорил мне правду, я это видел, а теперь, Отто, ты снова пытаешься меня обмануть. Зачем? Значит, тебе есть что скрывать?
– Нет! Я ничего… – переписчик осекся, конвульсивно, рывком утерев слезы и оставив на щеке еще одну серо?красную полосу. – Я правда не знаю, что он мог сделать, зачем ему это, я ничего не знаю!
– Неправда, – мягко возразил Курт. – Может статься, ты и в самом деле не знаешь со всей верностью, что именно стоит за всеми этими странностями, однако, убежден, у тебя есть подозрения или догадки; в любом случае, ты что?то стремишься от меня скрыть. Если так будет и впредь… Отто, я просто не знаю, как мы с тобой будем говорить дальше. А ты – знаешь, что дальше будет, если твои ответы так и останутся столь уклончивыми?
– Знаю, – не сразу отозвался Рицлер, закрыв глаза и потупив голову еще ниже.
– Тебе ведь этого не хочется, как я понимаю. Знаешь, я не буду тебе говорить сейчас, что желаю тебе добра; ты мне не поверишь, и правильно – это неправда. Но и зла я тебе не желаю тоже – вот это правда. Я не хочу переступать порога другой комнаты в этом подвале, никакого удовольствия мне это не доставит, а главное, Отто, для тебя главное, что тебе это понравится еще меньше. Так давай мы не будем доводить до крайностей, и все закончится просто разговором; неприятным, понимаю, тяжелым, но – всего лишь разговором. Итак, ответь мне теперь: что происходило с Филиппом Шлагом? Что он говорил? Что ты смог понять из разговоров с ним?
– Ничего он не говорил, – ответил Рицлер, на миг вскинув к нему взгляд и снова опустив, – я спросил, к чему все это, он ничего не сказал, просто ответил, что это меня не касается… Поверьте, это правда.
– Даже старый и ничем не интересующийся библиотекарь заметил, что вы часто общаетесь, что ваши разговоры отнюдь не ограничиваются одним?двумя словами, и это все, что ты можешь мне сказать? Вы говорили подолгу, так значит, было что?то еще. Что?
– Я пытался отказаться и дальше вмешиваться в его дела… Я каждый раз говорил ему, что мне это не нужно, я обещал ему ничего никому не говорить, лишь бы он оставил меня в покое со своими тайнами, а он – он предлагал все больше денег, и в конце концов он стал запугивать…
– Чем?
– Он сказал – я сам должен понимать, что я во всем этом с ним увяз по шею, и теперь… Сказал, что потянет и меня за собой… сказал…
– Да? – нарушил Курт вновь возникшее молчание, и переписчик произнес нехотя, едва шевеля губами:
– Сказал «я один гореть не стану»…
– Вот даже как, – снова едва сдержав порыв переглянуться с Ланцем, произнес он; стало быть, все настолько серьезно?.. – Ответь мне теперь вот на что, Отто: он спрашивал у тебя, как найти именно эти книги, или же они к нему попадали как?то иначе?
– По?всякому, – вяло пожал плечами Рицлер. – В первый раз… я запомнил, потому что уж слишком это было необычно для него… В первый раз он попросил найти «Аd ritus sacros spectans», и тогда мне показалось – он вообще сомневается, что ищет что?то существующее, будто просто услышал где?то, что есть такая книга, но сам не уверен.
– Id est[137] – он искал то, что кто?то посоветовал ему найти?
– Не знаю, – возразил Рицлер, – этого я вам не говорил, это просто мои подозрения, ничем не обоснованные, мне могло лишь показаться.
– Ничего, Отто, – успокаивающе произнес Курт. – Ведь я и просил тебя говорить мне не только о том, что знаешь точно, но и о своих подозрениях тоже. Все правильно. Рассказывай дальше.
– Дальше… – повторил переписчик с прерывистым вздохом. – Однажды он уплатил мне просто за то, что я дозволил ему самому порыться в книгах. Я тогда заподозрил, что он просто хочет… понимаете, что?то вынести… я частенько ловил таких…
– Это мне не интересно, – подбодрил его Курт, когда, побелев, Рицлер запнулся. – Это дело университета; продолжай.
– Да… Но он сказал, что я, если хочу, могу стоять подле него и наблюдать…
– И какие книги он тогда нашел?
– Не знаю. Это правда, я не знаю! Он просто раскрывал их, пролистывал, кое?какие читал – страницу?две, с кое?какими мешкал дольше, но все становил обратно, ничего не заказывая…
Итак, то, что он полагал самым маловероятным, похоже, оказалось единственным подлинным истолкованием событий; однако же, тайн лишь прибавилось, ибо неясными оставались не только причина смерти Филиппа Шлага и его таинственные увлечения, но явилась и новая загадка, как то – человек, возможно обративший его на путь постижения теологических трудов. И в этом случае возникал вопрос – не он ли виновен в гибели ректорского секретаря? Или все же переписчик хоть в одном, но сумел солгать убедительно, и смерть Шлага на его совести?..
– И, – продолжал Курт, стараясь, чтобы его нетерпение не просочилось в голос, по?прежнему тихий и спокойный, – как давно это началось? Не всегда ведь он был таким, как я понимаю?
– Да, он стал интересоваться такими вещами всего несколько месяцев как… с полгода, быть может.
Полгода. Опять эти злосчастные полгода…
Полгода назад ничего значимого в жизни Шлага не случалось – он не заводил новых знакомств, не покидал Кельна, в самом городе не появлялись подозрительные или хоть в чем?то примечательные новые люди – кроме самого господина дознавателя Гессе; однако вряд ли можно предположить, что явление нового инквизитора столь противоестественно воздействовало на душу студента, и он ударился в изучение подозрительных и попросту запретных книг. Отчего же вдруг такая перемена?..