– Я направил в замок людей, – успокоил его Райзе, – посему пока биться лбом придется фон Аусхазену, буде ему взбредет в голову нам воспрепятствовать. Челядь под надзором, всё, что можно – на замке. В кельнском доме остались только повар с помощниками и пара телохранителей, оба обезоружены и заперты, однако здесь ловить нечего – наемники, не более; чуть умнее моего левого сапога. Хорошо хоть, этого хилого разума хватает на то, чтобы не выдрючиваться, сидеть тихо и отвечать четко, хоть и не всегда вразумительно…
– Густав, – оборвал его Курт, и тот закивал:
– Да, обыск, верно; надо поспешить. Нам бы управиться в пару дней, пока герцог не вмешался и не испортил нам все; к тому же, нашу малышку в городе любят, как бы не начались серьезные неприятности вроде нездоровых слухов. Предлагаю привлечь к делу старика – пусть разомнет свою дряхлую задницу в кои то веки, может, узрит что?то своим oculo experto.[184]
– Даже при этом, – невесело покривился Ланц, – обыск городского дома и замка силами четырех следователей за два дня… Кроме того, Керну нельзя отлучаться из Друденхауса – вскоре сюда потянутся жалобщики, он должен быть на месте. Придется втроем… Немыслимо.
– Значит, – возразил Курт твердо, – работать будем круглые сутки. Если потребуется – без сна.
– Лучше раздельно: двое в замке и один в доме – ты; тебе будет легче, кое?что ты там уже знаешь.
– Не думаю, что Керн дозволит мне делать это в одиночку, Дитрих, хотя мысль, безусловно, дельная. Возьмешь на себя убедить его? – Ланц отвернулся, не ответив, и он наставительно кивнул. – Вот так?то. Идем, уже полдень, и времени все меньше.
Ланц взглянул в его сторону искоса, постукивая по столу пальцами, и Курт нахмурился:
– В чем дело?
– В твоей жажде деятельности. Ты в порядке?
– В полном, Дитрих, – отрезал он жестко. – Но если ты продолжишь допекать меня вопросами, я в самом деле взбешусь. Давайте?ка раз и навсегда подведем черту, – подытожил он, переводя взгляд с него на Райзе, внезапно притихшего. – Я в себе, способен работать и, невзирая на то, сколько раз за последнее время мне ткнули в морду моей неблагонадежностью, работать буду как до лжно.
– Перестань, академист, ни Дитрих, ни я тебя ни в чем не обвиняем и не подозреваем, просто тревожимся. И поверь, наше докучливое внимание – для…
– … моего же блага. Я знаю. Я то же самое сказал Беренике Ханзен, сажая ее за решетку. И если мы закончили с обсуждением моего душевного состояния и вопросов доверия, то, может быть, мы займемся делом? Я пойду вперед, – довершил он, направляясь к двери, и уже на пороге, не оборачиваясь, добавил: – К Керну с просьбами зайдите сами. Боюсь, если я стану просить его о чем?то, он заподозрит неладное.
Когда, выйдя, Курт позвал за собой подопечного резким кивком, тот вздохнул столь понимающе, что стало ясно: подслушивал, однако сейчас у него не было ни желания, ни сил отчитывать любопытствующего.
По лестнице он спустился, не оборачиваясь, чтобы взглянуть, поспевает ли Бруно следом, так же стремительно вышагал на улицу и, не задерживаясь, двинулся по ней прочь – но не напрямую к дому за каменной оградой. Войти туда в одиночку он не мог – тогда Керн и впрямь стал бы подозревать его во всех смертных грехах, а мяться у двери в ожидании сослуживцев было бы глупо и, кроме того, чревато мелкими, но досадными неприятностями вроде прохожих, могущих как просто одарить его косым взглядом, так и влезть в перебранку.
Прохожие косились на него и сейчас, и невольно подумалось о том, что более его не окружает ничто – лишь это. Косые взгляды горожан, для которых он навеки кто?то инородный, словно демон, не имеющий отношения к человеческому роду, косые взгляды подопечного, для которого он вечный надзиратель, взгляды сослуживцев и начальства, для которых он человек с бесчестным прошлым и теперь – с подозрительным настоящим. Прямо, в открытую, пусть и с вызовом, на него был направлен только один взгляд – той, что сейчас сидела в подвале Друденхауса на каменном холодном полу. Fortunae ironia…
– Чего тебя сюда занесло? – вторгся в его мысли негромкий и настороженный голос Бруно, и Курт встряхнул головой, приходя в себя и силясь понять, что, в самом деле, он делает на этой улице и почему она кажется столь знакомой. – Тебе, как будто, надо в другую сторону.
Курт не ответил, остановившись в десяти шагах от дома с полукруглым слуховым окном чердака, глядя на его стены с невнятным чувством, неопределимым и неясным; подопечный толкнул его в бок.
– Твое инквизиторство, уснул?
– Подожди тут, – неожиданно для самого себя бросил он и, перейдя улицу, толкнул дверь дома, войдя без стука и не спросив дозволения.
Память не подвела, и время мало что изменило – пекарская лавка по?прежнему была на месте, почти такая же, как тринадцать лет назад, когда он бывал здесь в последний раз. Но, если когда?то здесь вечно толклись любители выпечки и хлеба «с жару», то сейчас внутри царила тишина, а вместо былого аромата печеного теста витал запах старого дерева и пыли, сквозь который хлебный дух пробивался едва?едва.
Курт медленно прошелся вдоль стены, проведя ладонью по неровной поверхности; на перчатке остались серые следы пыли. Прилавок, стена позади которого отделяла лавку от кухни и жилых комнат, был так же неопрятен, место торговца за ним – пусто, и все вокруг было пронизано безлюдьем и тишиной.
– Хозяева? – окликнул он пустоту, и в ответ нескоро послышались спешные шаги – немного шаркающие и неловкие.
Старуха, выглянувшая на его голос, была ему чуть выше плеча; а ведь когда?то, вспомнилось, она казалась огромной и грозной, неколебимой, словно медведица у входа в свое логовище. Или, может, просто старость изогнула спину и склонила к земле?
– Кто тут? – опасливо осведомилась старуха, стоя чуть в стороне и глядя на него искоса. – Вам, господин, что тут нужно?
– Здесь раньше была пекарская лавка Пауля Фиклера, – сказал Курт, не ответив. – Это больше не так?
– Ах, вот что, – расслабившись, улыбнулась старуха. – Вас, верно, долгое время не было в Кельне. Больше здесь нет лавки, я только по временам пеку для соседей… Но если вам нужно, я…
– Нет, – оборвал Курт, оглядывая прилавок, стены и сгорбленную бабку напротив; время, похоже, все?таки изменило многое. – Просто когда?то я… близко знал Пауля; вернулся в город, и захотелось взглянуть, как он тут. А что случилось с ним? И почему лавка закрылась?
– Так умер мой Пауль. Давно, верно, вы тут бывали, если успели свести с ним знакомство – лет уж пять как его нет. Потому, изволите ли видеть, и лавка пришла в запустение – одной мне справляться тяжко, да и, наверное, нету у меня должного умения, чтобы подобрать хороших помощников. Я было нанимала, да они, мерзавцы, весь доход выгребли как?то раз, вещей моих набрали уйму и – в бега. Теперь уж и опасаюсь, и сил вовсе не осталось; пробиваюсь, как могу, в одиночестве.
– Вот оно что… – проронил Курт тихо, осторожно касаясь прилавка кончиками пальцев; прошелся вдоль него, задержав руку у самого края.
Воспоминания приходили исподволь, все более ясные, четкие; здесь, где сейчас его ладонь, когда?то остался смазанный след сукровицы, а над его виском – пятно глубоко ссаженной кожи. Даже голос над головой, звенящей от удара о твердое дерево, припомнился явственно до зубовной боли: «Смотри, что ты наделал! Оттирай немедля, сучонок, и чтоб сияло!»…
– Детей?то нет, – продолжала меж тем старуха, тяжело опираясь на прилавок и следя за тем, как он медленно шагает в обратную сторону, все так же ведя ладонью по шероховатой поверхности. – Обделил Господь. И родичей нет совсем, помочь некому.
Курт задержал руку, остановившись, и возразил, глядя на нее пристально и внимательно:
– А я слышал – у вас есть в Кельне сестра с семьей.
– Ох, да, – вздохнула та с таким сокрушением, что он едва не покривился. – Была сестра, была, однако ж скончалась – чума как прошла лет пятнадцать назад, и ее не стало. А семья у нее – нет, этим помощь в деле доверить никак было б нельзя: муж у ней был бездельник, да к тому ж пьянчуга, так и умер с бутылкой в руке, а если вы о племяннике моем, то этот и вовсе беспутный.