– Я пришел, куда нужно, – проигнорировав глумливый тон подопечного, отозвался он, замедлив шаг и осматриваясь.
– Кто здесь похоронен? – убавив насмешку, спросил тот; Курт повел рукой в сторону:
– Где?то здесь… не знаю, где… двое мальчишек, моих бывших пособников. А, как ты верно заметил, ближе к стенам церкви, тоже неизвестно, где и под какими именами… меня это тогда не интересовало… двое горожан. Четверо, на чьем примере я убедился, как легко умирает человек. Мое прошлое здесь похоронено, Бруно; похоронено и – встает порой из могилы и бродит за мной, как призрак. И портит мне кровь… Подожди здесь, – оборвал он сам себя, придержав подопечного за плечо и остановив. – Я ненадолго.
Курт шел неспешно, но не оттого, что не мог припомнить места – память была удивительно, неправдоподобно отчетливой, и место, когда?то бывшее невысоким холмиком, он нашел сразу, без колебаний отличив от многих других. Остановившись, он медленно присел на корточки, упершись в землю коленом, минуту сидя молча и неподвижно, и, наконец, вздохнул:
– Привет, пап. Это я.
Выслушав в ответ молчание – могильное, подумалось с невеселой усмешкой, Курт тихо улыбнулся.
– Забавно. Сюда ведь приходить было не обязательно, можно всего лишь подумать о ком?то, и этого довольно, однако же – я здесь, сижу перед осевшей горкой и говорю с травой. Но, знаешь, после того, как меня занесло к тетке, не придти сюда было бы верхом непочтительности. Что интересно: я ведь тебя не помню. Совершенно. И мамы не помню. Помню, что вы были, а лиц в памяти нет, хотя все остальное осталось; почему? Может, хотел забыть?.. Ведь я злился на тебя тогда, даже на погребении не появился. Вообще, согласись, пап, с твоей стороны это было весьма безответственно – вот так меня бросить; если б не это, может, все сложилось бы иначе… Даже не знаю, хорошо это было бы или плохо. Я обеспечен будущим, имею уверенное настоящее, и, выходит, должен быть благодарен своему прошлому – и тебе за твою слабость, и тетке за ее мерзость. Не окажись я в ее доме, не попади на улицу… – приняв еще минуту ответной тишины, Курт, посерьезнев, отвернулся, глядя на стену церкви вдалеке. – Не могу тебя понять. Стараюсь, а не могу. У тебя оставался сын, а ты так страдал об умершей жене, что забросил его, погрузившись в свой мир – с дурманом, болью… чем еще? Любовью? Это из?за нее все вот это – вплоть до ненависти к жизни? Она стоит всего этого?
На сей раз тишина висела дольше и, казалось, была еще безгласнее, чем прежде; он уселся на траву, опершись о колено подбородком, и проронил тихо:
– Это странно. Ты – здесь, а мама сейчас где?то там, за пределами города, уже в траве или в земле… Пепел. Там, вне людей, убийцы, отлученные… и она. Там многие жертвы чумы, но важно то, что там она, понимаешь? Мать инквизитора, сожженная до пепла, развеяна в чистом поле, куда я когда?нибудь буду отправлять других. Даже не знаю, смешно ли это или должно настораживать. Или в этом какой?то символ? Или прорицание? Или злая ирония… И я сам побывал в таком, что, ставя под приговором подпись, наверняка буду содрогаться, потому что знаю, каково это. Пусть не сполна, но мне уже и этого хватило. А это что? Может, судьба? Чтоб думал чаще…
– Слишком часто ты начал думать – и все не о том.
На внезапный голос позади Курт обернулся резко, глядя на Ланца в трех шагах от себя и не зная, на кого злиться – на сослуживца за вторжение или на себя за то, что не услышал того, как кто?то сумел подступить к открытой спине.
– Прости, не хотел подслушивать, – продолжил тот, приблизившись. – Так вышло.
– Почему ты здесь? – оборвал Курт неприязненно. – Следил за мной?
– Да, признаю. Следил, – кивнул Ланц, тоже бросив тоскливый взгляд в сторону, на церковные стены. – Судьба, говоришь… Может, и так. Ты в своем общении с нашим горячим помощником не одинок; помнишь историю с факелом, брошенным в мой дом? Мои потери в ту ночь – не только сгоревшая мебель и прерванный сон. Я ведь знаю, каждый раз, когда ты бываешь в нашем доме, тебе не терпится спросить, почему мы с Мартой бездетны после стольких лет брака; ты не спросишь – слишком обходителен, но я отвечу. Их было двое – мальчишки. Сейчас оба были бы чуть старше тебя.
Курт поднял голову, посмотрев на сослуживца вопросительно, и, когда тот кивнул, снова опустил взгляд в траву.
– Поневоле призадумаешься…
– Над чем? – уточнил Ланц строго. – Сто ит ли наша служба такого? Или есть еще один вопрос «правы ли мы» – ты об этом, абориген?
– Нет… Не знаю, – поправился он тут же. – Скорее – начинаешь думать о том, что есть такое наша… не должность; сущность. Опошлели эти сравнения, но других нет; это – как свеча, которая опаляет все, что подступает слишком близко, и – себя. Alios in concremando inflammor,[185] Дитрих… И воск тает, исчезает, а когда свеча полностью прогорит… Все. Суть потеряна, и это больше не свеча. Ничто. Конец.
– Надеюсь, твоя все еще светит.
– И жжет, – отозвался Курт тихо, поднимаясь, и мимовольно прижал к груди ладонь, ощутив под тканью рубашки четкую кромку Знака. – Пойдем работать.
Глава 15
Ланц явился с двумя курьерскими: Керн постановил отрядить Райзе в городской дом графини фон Шёнборн, предоставив Курту с Дитрихом обследовать замок – вероятно, решив, что так ему будет легче забыть, в чьем жилище находится и свидетельства обвинения против кого ему приходится отыскивать.
У лошадей конюшен Друденхауса сегодня был день радости – наконец?то, впервые за долгое время, им довелось размяться: на одной из улиц дознаватели разминулись с курьером, направленным к князь?епископу, еще один несся в сторону университета, а подле магистрата переступал копытами жеребец другого гонца, присланного уведомить о происходящем городские власти.
– К герцогу послали? – на ходу спросил Курт, и Ланц хмуро фыркнул:
– Зачем? Ему и так донесут. Для нас было бы невредно – чем позже, тем лучше.
С этим он был согласен целиком и полностью. В том, что фон Аусхазен явится в Друденхаус тут же, не было никаких сомнений. Не сомневался Курт и в том, что от намеков тот быстро перейдет к угрозам; кельнский князь?епископ является не только духовником Маргарет, но и родственником герцога, а стало быть, кроме общественного положения и связей светских, фон Аусхазен обладает и связями церковными, что существенно усложняет положение. Если герцог вздумает жаловаться наверх , Керну придется поступить так же, привлекая высокие чины Конгрегации, и простая с виду история о любовных похождениях следователя четвертого ранга рискует в этом случае превратиться в полномасштабную войну между светскими властями, Конгрегацией и, с третьей стороны, Церковью, с которой у Инквизиции Германии отношения и без того вымученные. Собственно, была и четвертая сторона – Его Императорское Величество, благоволящий к новой Конгрегации и продолжающий дело своего трижды благословенного отца, благодаря коему упомянутая Конгрегация и получила возможность существования в нынешнем своем виде. Кроме того, что престолодержец трепетно относится к доставшемуся ему детищу и не позволит вот так просто разрушить все построенное, он столь же трепетно и даже, можно сказать, ревниво поглядывает на всевозможных самовластных правителей вроде князь?епископов, герцогов и прочих бесчисленных желающих независимости и, в конце концов, неподчинения. Посему впереди маячила вероятность, вполне немалая, столкновения как на почве церковной иерархии, так и на основе политической подвластности, где одно плавно перетекает в другое. И, как апофеоз всего этого, над Германской Инквизицией нависла тень на этот раз внушительного и грозного порицания Римом, чьи претензии обычно выражаются в буллах об отлучении, анафемах и призывах к крестовым походам против еретиков, от которых новую Конгрегацию отделяют два крохотных, опасных шага.
Сейчас Друденхаус уже находился фактически в состоянии военного положения. Навряд ли герцог дерзнет с ходу ввязаться в откровенно силовое противостояние, однако же (тут Керн впервые пожалел о чрезмерно малом штате) десяток арбалетчиков несли стражу, держа в поле досягаемости и подъезды к двум башням, и двор; входные двери впервые были заперты изнутри, приемный зал охранялся двумя вооруженными бойцами – тоже едва ли не впервые за всю историю кельнского Друденхауса, а с этажа под самой кровлей смотрела в мир единственная, но оттого не менее грозная, пушка, уже заряженная и готовая рявкнуть в любой момент. Керн от души надеялся, что магистрат, чьи отношения с епископом были немногим лучше отношений Конгрегации с Папой, окажет столь необходимую сейчас помощь людьми.