– А беспорядок в шкафу, – тихо докончил Ланц, – появился оттого, что она искала переписи?
– Вероятно, Шлаг стал вести себя слишком опасно, – продолжил Курт тяжело. – Слишком многие стали обращать внимание на его странности. Возможно, он не выдержал и проболтался ей о том, что приготовил подарок – «Трактат о любви» Симона Грека в украшенном окладе. Вот для чего это бессмысленное затратное дело. Подношение женщине. Это часто бывает бессмысленным и затратным. Возможно, именно его она и искала. Возможно, прочие переписи она унесла тоже; и наверняка уничтожила. Или же он изначально заказывал их не для себя, и сегодня мы найдем их. Или же не найдем – если списки книг и делались для нее, она могла уничтожить их, когда началось наше расследование…
– За уши притянуто, – не слишком убежденно возразил во всеобщей тишине Бруно, опасливо спускаясь на пол. – Что за инквизиторская манера – cuncta in deterius trahere?[193] Из?за пары словарей такие выводы?
– Вот и он, – не слушая его, тихо проронил Курт, распрямляясь. – Мой третий. В этом не моя заслуга, но я его нашел… Мы нашли.
– Она никогда в этом не сознается, – заметил Ланц осторожно. – И даже в случае ее признания мы останемся ни с чем. Доказательств в самом деле нет – только наши выводы (прав твой подопечный), весьма шаткие.
– Но верные.
– Это недоказуемо.
– Вы ведь не знаете, когда были переписаны эти словари, – снова вмешался Бруно. – Может, года два назад. Может быть, она лично заказала их переписчику – и в этом нет ничего преступного.
– Соседи говорили, что примерно за неделю до своей смерти, – продолжил Курт тихо, – Шлаг переменился. Они сказали «он засветился» и «словно ангела встретил в переулке».
– И что?
– За неделю до его гибели в Кельн перебралась Маргарет фон Шёнборн. Не повод ли для счастья: предмет воздыханий оказался рядом… В трактире студентов, как говорили, он к ней не подходил, почти с нею не разговаривал, он вообще от нее «почти шарахался». Вполне типичное поведение человека, желающего, весьма неумело, скрыть свое истинное отношение к ней, скрыть свою связь с ней. Все то, что для прочих привычно, нормально, обыденно – от вопроса, вскользь заданного, до долгой беседы, до того, чтобы подсесть к столу – все это ему казалось слишком подозрительным, привлекающим внимание, отчего и такое поведение.
– Измышления, – снова возразил Бруно. – Все это ни о чем не говорит.
Мгновение он молчал, собираясь с духом, и, наконец, с усилием разомкнул словно склеенные губы.
– Она интересовалась ходом дознания, – выговорил Курт тихо. – И не просто «как дела на службе», а в подробностях.
– Ты рассказывал?
К Ланцу он не обернулся, отозвался все так же едва слышно и тяжело, не поднимая головы:
– Да.
– Вот это уже плохо, – вздохнул тот мрачно, и Курт кивнул – медленно, с напряжением.
– Я это осознаю, Дитрих. Ты меня знаешь, я не оправдываюсь, когда в самом деле виноват, однако без ложной скромности отмечу, что каждый раз я упирался до последнего; и здесь у меня есть titulus, qui videtur excusare…[194] Я просто не мог возразить. Ничему, никакой просьбе, начиная от самой мелкой и кончая разглашением служебных секретов. При любой попытке не подчиниться – все та же боль, муть в голове, неспособность думать ни о чем, кроме высказанного желания.
– Сильна малышка, – пробормотал Ланц, вынимая с полки следующую книгу, но пролистывать не спешил, глядя мимо нее в стену. – Кто б мог подумать.
– Я мог, – ответил Курт хмуро и резко. – В самом начале дознания Бруно высказал мысль о том, что именно она могла быть тайной любовницей Филиппа Шлага. Тогда меня это взбесило. Мне показалось это немыслимым. Недопустимым. Невозможным. И, снова, при попытке над этим задуматься…
– Я помню, – ниспавшим голосом подтвердил подопечный. – У тебя снова заболела голова, ты посерел, как поганка, и вид был такой, будто тебя пыльным мешком хватили…
– Если бы я был в себе, эту линию я выстроил бы сразу – пусть всего лишь как простую версию, одну из нескольких, пусть как допустимое подозрение. Ведь это было бы логично. Тот, на кого покойный расходовал время, душу и деньги, и есть первостепенный подозреваемый; и обстоятельства смерти также говорили об участии в этом женщины. Это настолько на поверхности – сейчас кажется невероятным, что я не смог этого увидеть сразу.
– И никто не смог, – возразил Ланц, бросив взгляд на книгу в руке, и со вздохом раскрыл, глядя на титульный лист. – «Аd ritus sacros spectans»,[195] – прочел он тихо, шлепнув пухлый том на стол. – Часть листов вырезана – давно, судя по цвету среза, не один год назад.
– Отто Рицлер переписывал для Шлага концевую треть книги, – договорил Курт, бережно приподняв заднюю пластину обложки, и, заглянув на последнюю страницу, болезненно засмеялся. – Невероятно. Как все просто…
– Полагаю, еще недавно сюда были вложены листы, набросанные переписчиком, – подвел итог Ланц. – Она уничтожила их, когда, по ее мнению, расследование стало опасно доскональным и дотошным; выбросить всю книжку целиком – что? рука не поднялась? Пожадничала?
– Возможно. Или все?таки таила надежду на то, что… сумеет со мной совладать и повлиять на дознание через меня.
– Избавиться от одной половины компрометирующих улик, но сохранить вторую в надежде не попасться… Странная логика.
– Женская, Бруно, – пожал плечами Курт. – Никогда не задумывался над тем, что среди арестованных все больше именно женщины? Неправы авторы «Молота», дело не в женской склонности ко злу; они попросту необдуманнее в поступках и взбалмошней, и их ловят чаще.
– Черт… – вдруг проронил подопечный почти тоскливо – так, будто все это время речь шла о нем самом, а не о ненавидимом им надзирателе. – Ведь и началось все это почти одновременно с твоим расследованием… Значит, все это – лишь для того, чтобы получить возможность…
– Все может быть, – согласился Курт. – В первое время после того, как мы с нею встретились по пути из собора, я помню, мое состояние было далеко от идеального, однако я все еще мог связно мыслить. Я не терялся. Стало быть, тогда это все еще были мои собственные мысли и чувства. Тогда я сумел с ними справиться, сумел их разложить, что называется, по полкам и вынудить себя о них почти забыть.
– Когда все вернулось? – спросил Ланц осторожно; он улыбнулся – словно со скрипом:
– При начале моего расследования. Сейчас я даже точно могу сказать, когда именно – на второй день. Утром после проведенного в университете анатомирования Шлага. Поначалу я не придал этому значения – мне снилось что?то, о чем я не мог вспомнить, голова была тяжелой, думалось с трудом; я решил, что не успел выспаться после бессонной ночи. Но именно с того дня и началось все прочее – и неспокойное поведение, и сумбур в мыслях… и эта нездоровая тяга к ней.
– Надо насесть на племянницу твоей хозяйки – пусть напряжется и вспомнит, когда точно она впустила графиню в твою комнату.
– Но стойте, – вновь возразил Бруно, однако уже менее убежденно, чем прежде. – Я однажды сказал, что, если меня возьмут с ножом в сапоге, это не означает, что зарезанный сосед – на моей совести. Моя вина, если беспристрастно, не доказана даже в том случае, когда меня возьмут с ножом в окровавленной руке над его трупом!
– Кто назначил тебя адвокатом? – вздохнул Курт устало, и подопечный насупился.
– Допустим, я пристрастен, но…
– Кстати, с чего бы это? – оборвал он неожиданно для себя самого, и тот осекся, глядя настороженно и враждебно. – Как ты, скажи на милость, ее защищаешь…
– Болван, – бросил подопечный коротко, умолкнув, и Ланц решительно произнес:
– Sat![196] Версия высказана, косвенные улики есть. Res hoc statu sunt:[197] с тем, что у нас на руках, мы не можем доказать даже просто факт ворожбы, по обвинению в которой она была арестована. Герцог того и гляди начнет дышать нам в спину со всеми своими связями и покровителями, посему сейчас мы можем лишь искать далее, и все. От того, что мы найдем, будет зависеть, ждет ли ее collistrigium[198] по обвинению в посягательстве на свободу и здоровье следователя Конгрегации или supplicium ultimum[199] за убийство с применением колдовства. На другой стороне этой монеты – вероятность (и немалая) того, что Керну придется смиренно кланяться и приносить извинения неосновательно обвиненной графине фон Шёнборн. Начинаем работать – быстро и внимательно. Хоффмайер, сейчас бегом вниз, пусть челядь займется обедом для нас – все мы до сих пор на маковой росинке, а спать нам, я предвижу, не придется… Пища должна быть простой, без травок, приправок и специй, бочковое питье недопустимо. Охрана должна стоять подле все время. После этого возвращаешься сюда и помогаешь нам шерстить замок. Приказ ясен?