Герцог Райнский Рудольф фон Аусхазен, обвиненный и осужденный по всем пунктам, приговаривается к истлеванию над углями, покуда душа не покинет его, после чего тело его будет сожжено и пепел его будет развеян за пределами города.
Гюнтер Вайзенборн, князь?епископ Кельнский и герцог Вестфалии и Энгерна, обвиненный и осужденный по всем пунктам, приговаривается к сожжению без предварительного удушения, после чего пепел его будет развеян за пределами города.
Маргарет фон Аусхазен, пфальцграфиня фон Шёнборн, обвиненная и осужденная по всем пунктам, приговаривается к сожжению без предварительного удушения, после чего пепел ее будет развеян за пределами города.
Да будет это наставлением каждому и укреплением в вере и добропорядочности, для чего приговор зачитан при всеобщем собрании, с молитвой, дабы Господь и Пресвятая Дева Мария милостивы были к душам грешников, аминь».
***
Сегодня Кельн был наполнен запахом зелени. Дождь так и не закончился, лишь превратился в постоянную капельную пелену, висящую в воздухе почти неподвижно, и солнце – это казалось выдуманным, ненастоящим – солнце по временам выступало с небес, невероятно жаркое в этом водяном окружении, распаривая ярко?зеленые от дождя листья. И Кельн одуряюще пах зеленью – влажной, горячей, насыщенной. Кельн плавал в запахе зелени, дождя и предощущения смерти…
Курт закрыл глаза, отвернувшись от окна, и тщательно, аккуратно оправил рубашку. Новая куртка лежала на подоконнике; Керн даже не стал это обсуждать, не стал требовать написания запроса на возмещение ущерба, полученного при исполнении службы – просто заказал ее сам, за собственные деньги, и в тот же день Курт сжег старую, с порезанными рукавами и некогда распоротым воротником; черная кожа покрывалась прозрачными каплями, прилетающими из неподвижного воздуха – точно брызгами серебра, которое расплавил кто?то, а потом широким жестом расплескал…
Proba me Domine et tempta me ure renes meos et cor meum…[259]
Еcce excoxi te sed non quasi argentum elegi te in camino paupertatis…[260]
Курт вздрогнул, когда дверь за спиною растворилась – осторожно, тихо. Вздрогнул, хотя понял, не оборачиваясь, кто это.
– У студентов делают ставки.
Голос Бруно был тихим и похожим на голос лекаря у постели умирающего.
– Большинство уверено, что на площади тебя сегодня не будет.
– На что поставил ты? – уточнил он, и смех подопечного прозвучал, как скрип старых ворот заброшенной конюшни.
– На выигрыш, – откликнулся Бруно, тут же посерьезнев, и договорил спустя миг – почти утвердительно, почти не спрашивая: – Ты ведь не обязан там присутствовать.
– Не обязан, – согласился Курт, отошел от окна и уселся на постели у стены. – Но должен.
Тот не спросил «почему» или «зачем», просто прикрыл за собою дверь и медленно прошел в комнату, пристроившись на табурет у стола, глядя не на него, а в окно, на туманную взвесь в пропитанном зеленью воздухе.
– У меня спрашивают, – снова заговорил Бруно спустя минуту, – что это было – все это… Пока я с умным видом отвечаю, что не имею права раскрывать подобные сведения, хотя все, кажется, видят, что я сам ничерта не понимаю и не знаю. Я прав насчет сведений, или я могу задать этот вопрос тебе?
– Ты и без того поразительно долготерпеливо молчал, – кивнул Курт с бесцветной усмешкой. – Можешь задать вопрос.
– Так что это было? Освобождение Маргарет фон Шёнборн, ссора с Ланцем… все подстроено?
Он не ответил, лишь кивнув – чуть заметно; и Бруно тяжело выдохнул, взъерошив волосы и опустив голову в ладони.
– А эта прочувствованная речь в коридоре Друденхауса… Тоже игра? – уточнил подопечный и, дождавшись очередного молчаливого кивка, понизил голос: – А в таком случае – что было бы, если бы я внял твоему «совету» и послал вашу Конгрегацию к черту? Только не так, как ты, а – искренне? Сейчас я был бы вместе с ними?
Курт ответил не сразу.
– Смотря насколько далеко ты зашел бы, – отозвался он, наконец, после полуминутного безмолвия, и тот нервно засмеялся, распрямившись. – Однако ведь, этого не случилось, верно?
– Ты на это рассчитывал? Или…
– Нет, мне не было все равно, – мягко перебил Курт. – Я тебя хорошо узнал за этот год. Знал, что ты будешь делать и как думать.
– Даже вот так… Скажи мне тогда еще кое?что: к чему было разыгрывать передо мной все это? Я не спрашиваю о том, почему я не был в курсе; понимаю, на каких я тут правах и с каким доверием, но зачем вы устраивали эти представления в моем присутствии? Если ты, как говоришь, знал, что я не встану на твою сторону, что не ввяжусь во все это…
– Именно потому, – снова не дослушав, ответил он негромко, и Бруно умолк, непонимающе нахмурясь. Курт вздохнул. – Я объясню. Primo: дело не в доверии, как его понимаешь ты. У меня была мысль посвятить тебя в происходящее… Да, была, – повторил он, встретив настороженный, недоверчивый взгляд подопечного. – Меня разубедили Дитрих и Вальтер. Не потому, что кто?то из них или я сам не верили тебе в том смысле, как ты подразумеваешь. Дело в другом. Невзирая на то, что у тебя уже был подобный опыт, я не был убежден в том, что ты сможешь притворяться должным образом.
– Опыт?
– Меня ты провел. – Бруно метнул на него напряженный взгляд, однако на этот раз смолчал, быть может, удивленный тем, насколько теперь это было упомянуто спокойно и почти безмятежно. – Тем не менее, как верно заметил Дитрих, ты играл в целом пару?тройку дней, к тому же – я вполне отдаю себе отчет в том, что тебе?то удалось надуть всего лишь меня, id est[261] – зеленого юнца, выпускника, полного идеалов, самомнения и прочих мешающих работать мелочей. И даже при этом за минуту до твоего удара я засомневался, а за несколько секунд был уже почти уверен в том, что что?то не так; и не будь я уже настолько вымотан – был бы готов к подобному повороту дела. Именно потому твое участие в операции и было отклонено – по недостатку способностей лицедея. В собственных возможностях у меня тоже были сомнения, однако в этом вопросе выбора уже не было… Но и (secundo!) твоя помощь в этом деле мне тоже была нужна.
– Да? – неопределенно переспросил подопечный1, и Курт усмехнулся.
– Не задавайся. Неоценимой или необходимой я ее не назвал, она была мне просто нужна . Мне припомнилась эта местная пословица о двух студентах, которые, если им что?то известно…
– Вот оно что…
– Ты тесно сошелся с ними, пропадал у них едва не каждый вечер, они доверяли тебе; ты был для них источником достоверных сведений из Друденхауса. Я был уверен, что ты обязательно расскажешь им о том, что произошло. Поскольку сведения нельзя было назвать секретными – весь Кельн знал об этом – ты вполне мог сообщать им детали. Бесноваться от того, что я вытворяю. Именно ты и подтвердил для всех тот факт, что мой поступок искренен, что я действительно предал пусть не Конгрегацию, быть может, но хотя бы Друденхаус. Об этом с твоей подачи заговорили студенты, а с их слов – и весь город, а когда о чем?то говорит весь город… Ну, кто усомнится в правдивости сказанного?
– Значит, – мрачно подытожил Бруно, – я, того сам не зная, исполнял работу агента Друденхауса; так?
– За службу агента в течение месяца тебе заплатят, если я напишу запрос.
– Напиши, – бросил подопечный почти с вызовом, и он пожал плечами.
– Хорошо.
Ненадолго вновь вокруг встала тишина; Курт, неспешно поднявшись, прошагал к окну и некоторое время неподвижно стоял, снова вдыхая запах зелени и мокрого солнца.
– Отец Бенедикт, – заговорил он спустя минуту, сдернув куртку с подоконника и встряхнув от капель, – снова оказался прав. Даже не думал, как скоро мне предстоит в этом убедиться.
– Прости? – уточнил подопечный непонимающе; он обернулся.
– Прощаю. – Бруно посмотрел пристально, однако теперь не стал переспрашивать, со вздохом отведя взгляд. Курт усмехнулся: – Сейчас это произносится так спокойно и от души, потому что смысла в этом нет, верно?..