Но могло быть и так, что неупокоенный дух мальчика – просто точно так же первым делом родившаяся в голове крестьянина мысль, и даже если стриг действительно существует, на что указывает весьма многое, и имеет отношение к замку, о чем тоже говорит не один факт, то это может быть кто угодно другой, хоть, в самом деле, тот же барон.
Когда Курт вернулся в трактир, его уже дожидались Бруно и двое стражей замка, довольно молодой солдат немногим старше него и боец в уже солидном возрасте, оба настороженные, опасливые. Бродяга оплатой за свои услуги выбрал обед и, договорившись с Карлом о времени, ушел, не соизволив попрощаться ни с ним, ни с господином следователем. Оставив до поры свои размышления над этой загадочной личностью, Курт подсел к солдатам.
Спрашивать о разгуливающих по ночам призраках он, разумеется, напрямую не стал и долгое время потратил на то, чтобы просто разговорить этих двоих, отвечающих попервоначалу односложно и неохотно; наконец, после долгого блуждания вокруг да около, удалось вытянуть, что барона при дневном свете все же видели, но по ночам в основной башне замка начинаются странности. Тех, кто не уходил ночевать домой, в Таннендорф, ограничивали в перемещении внешним коридором и караульным помещением; капитан пояснял, что фон Курценхальм страдает бессонницей и любит побродить в одиночестве по комнатам и коридорам, а любой встречный привнесет в его и без того не лучшее состояние лишнюю раздражительность и беспокойство. К слову сказать, сам Мейфарт имел вход в жилую башню в любое время дня и ночи, и его присутствие, похоже, никаких досадных чувств в бароне не вызывало…
К концу разговора солдаты разоткровенничались; Курт не раз замечал, что тяга человека поделиться страшной историей порой сильнее, чем желание рассказать новую шутку, услышанную недавно. Вот и теперь, перебивая друг друга, оба собеседника шепотом поведали о том, что иногда, по слухам, ночами в окнах башни виден свет, который, конечно, может быть и свечою в руке бессонного барона фон Курценхальма, однако же кое?кто готов поклясться, что свет этот озарял фигуру тонкую, быструю и малорослую, хотя и капитан, имеющий возможность быть в башне ночью, и барон, и старый вояка, которому единственному дозволено заглядывать туда после наступления темноты – все они люди сложения крепкого, а росту высокого. А случалось, что и света никакого не было, горели только факелы в стенах, а то и того не бывало, но все же замечали, как проходит по коридорам быстрая тень…
Верить ли последнему сообщению, Курт еще не решил, однако отложил ее в памяти до времени. Судя по всему, солдаты давно ожидали возможности поделиться с кем?либо всем, что увидели и услышали, а также надумали; между собою все было обсуждено, похоже, не единожды, и теперь, поняв, что их готовы выслушивать, они говорили все более охотно. Когда Курт собирался уже отпустить этих двоих, явился еще один; Бруно, как оказалось, за свою плату не просто исполнил поручение, но даже и сверх того – родственникам тех из стражей, кого не застал дома, он велел передать, что их ожидает майстер инквизитор для беседы. Возможно, опасался, что, не сумев поговорить со всеми, Курт снова пошлет его бегать по домам, а может, надеялся, что кто?нибудь из солдат вернется домой после полуночи и, согласно переданному ему повелению, немедленно отправится на допрос, подняв господина следователя с постели…
Новопришедший подтвердил все сказанное с подробностями, более из области эмоций, нежели содержательности, и когда тема уже исчерпалась, Курт поинтересовался (довольно мягко), почему никто в деревне не знает о происходящем в замке фон Курценхальма, и не просочилось даже слухов. О том, по какой причине никто из солдат не явился к представителю Конгрегации, чтобы довести все сказанное до его сведения, он не спросил – это подразумевалось. Все так же перебивая друг друга, стражи зашептали, что капитан, когда кто?то из них попытался узнать у него, что происходит, пообещал поворотить голову затылком вперед каждому, кто будет совать нос не в свое дело, а также всякому, кто начнет распространяться о тайнах барона.
В том, что майстер инквизитор вызовет их для беседы, никто не сомневался, а посему сами на эту беседу солдаты не напрашивались, дабы не вызвать на себя подозрений и гнева Мейфарта; теперь же, когда всем известно, что на допрос они явились не по своей воле, их обвинить не в чем, если только майстер Гессе не расскажет капитану об их откровенности…
Заверив каждого, что ни словом не обмолвится, пока для того не будет крайней необходимости, и взяв со стражей ответное слово, что никто из них не станет передавать Мейфарту содержания их беседы, Курт отпустил солдат восвояси.
За составление отчета он уселся тут же, едва только выпроводив свидетелей за дверь; когда он закончил, солнце низошло к горизонту, став похожим на огромное ярко?красное яблоко. Спустившись вниз, не то к раннему ужину, не то к позднему обеду, Курт уселся за стол, ничего уже не говоря – трактирщик сам бросился сооружать трапезу для гостя. Подперев голову руками, он смотрел в стол, размышляя над всем услышанным сегодня и понимая, что в голове сам собою вызревает план на нынешнюю ночь, и в этом плане, к сожалению, пункта «выспаться» не значилось…
Молча проглотив то, что перед ним поставили и снова не заметив, что, Курт подозвал Карла, велев, если явятся оставшиеся двое из замковой стражи, передать, чтобы пришли завтра, и поднялся к себе. Случиться могло все, что угодно, а посему, взяв снова Евангелие и лист бумаги, он потратил еще около часу, чтобы оставить сведения о том, где и почему будет пребывать этой ночью – на случай, если в трактир он больше не вернется. Испытывая некоторую совестливость за свои опасения, Курт рассудил, что все же дело это может повернуться неожиданно, а посему тому, кто придет, не приведи Господь, при необходимости на его смену, надо знать истину. Составив самому себе слабо понятные пояснения, Курт сложил лист, убрал Новый Завет в сумку и, заперев дверь, подполз под стол, всунув письмо неведомому последователю под поперечину, скрепляющую доски столешницы.
Когда он готов был выйти, солнце уже цеплялось краем за горизонт, стекая за ломаную линию края земли. Снаружи уже спа ла жара, однако остатки духоты еще обволакивали безветрием, и шагал Курт неспешно – отчасти, чтобы не париться, а отчасти потому, что времени впереди было еще предостаточно…
Возвращался он утром, с первой росой, чувствуя себя разбитым, злым и вдобавок полным болваном.
Вчерашним вечером, дойдя до окрестностей замка, Курт обследовал местность вокруг, выбирая наиболее благоприятную точку, и убил на это часа полтора. Наконец, избрав для наблюдения взгорок, поросший кустарником, и убедившись, что ветви будут скрывать наблюдателя, оставляя его невидимым для дозора на башне, Курт уселся у полувысохшей бузины, прислонившись спиною к стволу, обхватил колени руками, уткнувшись в них лбом, и закрыл глаза. Оставалось еще часа два или три до полной темноты, и их вполне можно было употребить с пользой, а именно – для сна. Надо было лишь расслабиться, умерив дыхание, постаравшись, чтобы не он втягивал воздух, а тот словно бы сам собою проникал в легкие, и начать считать – медленно, ритмически, не думая ни о том, что предстоит, ни о впивающихся в шею комарах, ни о том, собственно, что надо уснуть. После «двухсот сорока» счет не то чтоб сбился, а только числа стали повторяться, уплывать вдаль, тускнеть, а когда Курт открыл глаза, было уже темно.
Судя по положению звезд в безоблачном небе, проспал он столько, сколько и намеревался, может, с небольшой погрешностью в четверть часа. Дело близилось к полуночи, и он устроился поудобнее, глядя на редкие, невнятные огни факелов в окнах основной башни.
Около часу Курт добросовестно всматривался, видя неподвижность и слыша безмолвие; от скуки начал припоминать все, что преподавали и что вычитал сам о стригах, гулях и подобных им созданиях. Прочнее всего в памяти сидело «statura fuit eminenti, pallido colore, corpore normali»,[22] вычитанное неизвестно где и когда…