Перед тем, как составлять шифрованный текст, Курт вкратце изложил события и свои выводы попросту; отчасти как заготовку, с коей после стал писать потайной отчет, а отчасти для самого себя, затем чтобы разложить по полкам свои раздумья и убедиться в том, что построены они справедливо. Вся пакость ситуации заключалась в том, что таковыми они и казались; составляя свое донесение, Курт осознавал, что придраться в его логике будет не к чему, но наряду с этим ощущал себя лжецом, утаивающим от вышестоящих существенную информацию. Однако же, что он мог написать еще? Что у него болит голова, а посему дело дрянь?..
К концу работы беззастенчиво ополовинив кувшинчик, Курт перечитал и перепроверил текст двукратно и все никак не мог принудить себя опечатать послание; в голове снова ворочалась фраза о том, что предчувствия не подшиваются к делам, но не упомянуть о своих сомнениях также казалось недопустимым. В конце концов, отважившись, он ткнул в чернильницу перо и, не давая себе передумать, дописал, шифруя на ходу: «Не могу не добавить к описанному выше, что, хотя данные выводы представляю итогом своих изысканий, дело не считаю столь простым. Не могу сказать, в чем причина, и, пусть это может оказаться сомнениями неопытного новичка, хочу прибавить следующее: что?то мне здесь не нравится». Получилось коряво и выбивалось из общего строгого, документального слога всего доклада, однако ничего переменять Курт не стал, перечитывать – тоже; одним движением сложил письмо и быстро запечатал.
От того, что солнце снова жарило немыслимо, голову и вовсе будто бы сдавило шипастым обручем; сегодня Курт пожалел о своей нелюбви к головным уборам. По пути к домику отца Андреаса он завернул к колодцу и на глазах изумленных крестьян, склонившись, опрокинул ведро ледяной воды на голову. Легче стало ненадолго, и когда Курт добрался до домика святого отца, он был в шаге от того, чтобы начать ненавидеть весь мир; снова каждый звук врезался в уши, отдаваясь под макушкой, даже шелест яблоневых ветвей в священническом саду, хотя почти не было ветра, стекающая с волос вода прилепила одежду к шее и лопаткам и, казалось, ничего мерзостнее этого ощущения во всей прошедшей жизни не было…
Отец Андреас встретил его радушно, однако смотрел настороженно; ответив на приветствие, покачал головой.
– Вы очень нехорошо выглядите, брат Игнациус.
– А кому сейчас легко, – отозвался Курт хмуро и на миг застыл, вспомнив изнуренного курьера на берегу реки; вздохнув, поморщился, потирая лоб пальцами. – Мне надо поговорить с вами. Без свидетелей.
– Да у меня и так никого нет, – улыбнулся тот и направился в комнату за своей спиной. – Проходите, прошу вас.
Обстановку жилища святого отца Курт рассматривал недолго – не дольше, чем комнату капитана Мейфарта, ибо и самой мебели в нем было немногим больше; и даже расселись собеседники так же, с той только разницей, что гостю был предложен все же не табурет, а стул – вероятно, остатки былой роскоши.
– Еще вопросы? – поинтересовался отец Андреас, усевшись; Курт покачал головой, с трудом заставляя себя сидеть неподвижно – снова положение тела стало казаться вынужденным и неудобным, а стул с каждым мгновением все более вызывал мысли о ныне запрещенном при допросах стуле с гвоздями.
– Нет, – даже собственный голос казался раздражающим криком. – Не вопросы, скорее просьба, отец Андреас. Хочу предупредить вас заранее, что вы можете отказаться, и я это пойму, ибо просьба несколько… опасная, так скажем.
– О, Господи… – пробормотал отец Андреас, выпрямившись. – Чего же вы хотите?
– Видите ли, мне необходимо передать некий документ инквизитору Штутгарта; я мог бы выйти к дороге и остановить первого попавшегося или отправить кого?либо из ваших прихожан, но все эти варианты кажутся мне… ненадежными. Я должен быть уверен в том, что мое послание будет получено, а и в том, и в другом случае это все равно, что доверить его ветру.
– Вы хотите, чтобы я уехал в Штутгарт?
Курт не смог сразу понять, что за чувство проскользнуло в голосе священника – боязнь ли, любопытство или что иное; кивнув, он продолжил:
– В этом месте вы единственный, кому я доверяю, отец Андреас, и вы первый пришли мне в голову, когда я задумался над отправкой письма.
– Я не отказываюсь, – осторожно прервал его священник, – однако же из меня плохой гонец, брат Игнациус. На лошади я держаться не умею, лошадей я, вообще говоря, побаиваюсь, а на моем ишаке я доберусь до Штутгарта дня за два, самое меньшее, даже если есть буду на ходу, а спать помалу…
– Я понимаю, – тоскливо отозвался Курт, прикрыл глаза, переведя дыхание. – В моем случае главное не столько скорость, сколько надежность, посему…
– Брат Игнациус, – снова перебил тот, – ведь вы могли бы мне просто велеть; к чему все это?
– Мог бы, но не хочу. Не вам. Вас я просто прошу. И, как я уже говорил, я пойму, если вы откажетесь. Вы недавно лишь возвратились из путешествия, ехать в одиночку – не слишком безопасное дело, и я не хочу вас принуждать.
– Я поеду, – вздохнул священник, принимая у Курта запечатанное письмо. – Однако сперва, если позволите, один вопрос. Можно?
– Задавайте.
Отец Андреас помялся, неловко кашлянув, собираясь то ли с нужными словами, то ли с решительностью, и, наконец, спросил:
– Вы поговорили с господином бароном, брат Игнациус, верно? Я по лицу вашему вижу, что это так, и я вижу, что он вам рассказал нечто, что вас поразило; так я хочу знать, подтвердил ли его рассказ те слухи, что ходят в Таннендорфе?
Курт замер, глядя на собеседника обескураженно; слухи? «Слухи» были выдуманы, чтобы испугать фон Курценхальма, и только лишь; ни от кого, по словам Каспара, кроме покойного мизантропа, никакой особенной молвы о бароне никто не слышал. Что происходит?..
– Слухи? – переспросил он уже вслух. – Постойте?ка, отец Андреас, какие еще слухи?
– Прошу простить, если я скажу вздор, но… знаете – rumor surrexit…[30] я попросту весьма напуган вашими предположениями о стриге, и я лишь передаю сплетню, которая до меня дошла, хотя понимаю, что не дело священнику перебирать сплетни…
– Итак? – не слишком любезно подстегнул Курт; тот закивал.
– Да?да, простите… Говорят, что сын нашего барона не умер, – осторожно начал святой отец, следя за реакцией Курта. – И что он стал… что в наших краях в самом деле завелся стриг, и что это наследник фон Курценхальма, и… что моих прихожан убил он. Это правда?
И без того почти раскалывающаяся голова заныла с пущей силой; Курт опустился лбом на кулаки, упершись в колени локтями и закрыв глаза. Что за бред…
– Вам плохо? – участливо спросил отец Андреас; он поморщился.
– Нет.
– Я что?то не то сказал?
– От кого вы это слышали? – с невольной резкостью поинтересовался Курт. – Кто сказал вам такое?
– Никто конкретно, просто сплетни…
– Отец Андреас, – оборвал он, – вам не кажется странным, что еще пару дней назад таких сплетен не было? И вдруг, по вашим словам, все начали говорить о бродячем стриге; с чего бы это? Вам кто об этом сказал?
– Господи, да не помню; просто дошел слух… – пробормотал священник, отводя взгляд, и Курт резко поднялся.
– Вот только лгать мне не надо, святой отец, – велел он почти раздраженно. – Слухи не кошки, и сами по себе они не бродят, а стало быть, эту… новость до вас донес человек; так вот спрашиваю снова: какой?
Тот молча смотрел в пол, то бледнея, то покрываясь рдяными пятнами, и уже совершенно явственно жалел о своем любопытстве; Курт вздохнул, стискивая виски ладонями и думая, что еще минута – и голова взорвется…
– Отец Андреас, – постарался смягчить голос он, вновь садясь, дабы не принуждать священника глядеть снизу вверх, – в чем опять дело? снова это предубеждение насчет «доносительства»? Или вы и в самом деле полагаете, что я жду не дождусь, как бы кого?нибудь спалить?.. Ergo – от кого вы это слышали?
– Карл?младший, – тихо ответил тот, наконец, – у колодца рассказывал мальчишкам, что он слышал, как об этом говорил его отцу кто?то из крестьян. Кто – я не знаю, клянусь, чем хотите.