До последнего этажа он добирался, кажется, вечность; Курт знал, что найдет там, но все равно был обязан подняться и увидеть собственными глазами.
Вольф лежал там, где был всегда – в коридоре у двери в комнату Альберта фон Курценхальма. Подойдя ближе, Курт увидел во лбу старого солдата круглое отверстие; вокруг на коже остались мелкие брызги крови и мозга. Все ясно. Это когда выдергивали стрелу. Арбалет. Судя по величине раны – не слишком большой, можно даже сказать – маленький, с такими стрелками, которые и болтом?то не назовешь, ими не пришпилишь к стене, но вблизи механизм хорошей убойной силы, так что этого и не нужно.
Осторожно поддев плечом приоткрытую дверь в комнату, Курт заглянул внутрь и остановился на пороге, оглядывая побоище. Барон – в том же виде, что и Вольф, с дырой во лбу – лежал у противоположной стены, только в отличие от стража до последнего, смертельного выстрела он был ранен еще дважды, в живот и грудь. Альберт обнаружился на полу, зажавшийся между постелью и глухим углом. Ставни в комнате были настежь распахнуты, и Курт во всех подробностях мог увидеть его лицо с застывшей на нем маской ужаса и боли, вцепившиеся в камень пола пальцы с обломанными в кровь ногтями, две неровные раны в животе и кинжал в груди, довершивший избиение – его, Курта, корд.
Присев перед несостоявшимся наследником фон Курценхальма на корточки, он осторожно, одними пальцами, выдернул клинок и, все так же кончиками пальцев закрыв широко распахнутые глаза цвета песчаника, перекрестил неподвижное тело. Злость на Каспара окончательно переросла в ненависть – тихую, непроницаемую, как январская ночь; даже в среде тех, с кем рос когда?то он сам, убийство безумного было чем?то непозволительным и недопустимым…
Он поднялся, отер кинжал о постель и пристроил за сапог. Больше в этой комнате ему было делать нечего.
Выйдя, Курт медленно побрел по коридорам, осознавая вместе с тем, что в одиночку прочесывать замок – занятие Сизифа, слабо представляя к тому же, что будет делать, если все?таки наткнется в своих блужданиях на пивовара. Кинжал против арбалета – это смешно…
На втором этаже он вдруг встал на месте, настороженно вслушиваясь в окружающее; потянув носом, Курт нервно переступил с ноги на ногу, как почуявший волка конь, и нерешительно сделал еще шаг вперед. В стоячем воздухе замка явственно пахло гарью и маслом. Если в замке пожар, отсюда надо уходить – Каспара здесь нет; не станет же он бродить по горящему имению, подумал он, чувствуя, как в груди медленно холодеет, а руки начинают ныть. Надо уходить; если он останется под горящими обломками, это делу не поможет, и тогда уж точно некому будет рассказать истинную историю произошедшего в Таннендорфе и поместье барона…
Развернувшись, Курт почти бегом, спотыкаясь и держась за стену, спустился по лестнице; второй этаж затягивался дымом – тот стелился по потолку пока лишь тонкой, едва заметной мутью, становясь все гуще там, где была главная лестница. Похоже, лестницу и ход для прислуги Каспар, если это его работа, решил оставить для отступления. Значит ли это, что его все еще можно встретить по пути наружу?..
Уже поставив ногу на первую ступеньку, Курт вдруг услышал за спиной смех – знакомый, благодушный и снисходительный – и рывком развернулся. Пивовар стоял в противоположной оконечности коридора, и собирающийся дым стелился над его головой, делая его похожим на демона, явившегося из преисподней. С лестницы за его спиной прорывались отсветы разгорающегося внизу пожара, что еще более усиливало сходство…
– Не просто въедливый и цепкий, но еще и смекалистый, – крикнул тот, неспешно двигаясь навстречу, заложив руки за спину. – Освободился, кто бы мог подумать… Нет, действительно, хороший получился бы следователь.
– Ты поджег замок? – отозвался Курт, так же медленно сделав несколько шагов к нему, и, не дожидаясь ответа, спросил: – Зачем?
Каспар вздохнул, пожав плечами, продолжая все так же неторопливо приближаться; когда между собеседниками осталось шагов пятнадцать, оба остановились.
– Грязная получилась работа, – пояснил пивовар. – Не по плану. А огонь, майстер инквизитор, скрывает все недочеты, все пороки и изъяны. Огонь очистит все.
– Где Бруно?
Тот засмеялся, качнув головой, как показалось Курту, удивленно.
– Нет, в самом деле, ты меня поражаешь, парень. Он ударил тебя в спину в буквальном смысле, он предал твое доверие, передал в руки противника… Тебе ли беспокоиться о нем? Но если интересно – скажу. Ты сегодня заслуживаешь узнать ответы на все вопросы… Удрал твой приятель. То ли ты его разжалобил, то ли совесть невовремя проснулась, а может, и заподозрил что…
– Например, то, что ты хочешь его подставить под мое убийство?
– Сообразил, а? – так польщенно, словно речь шла о нем самом, воскликнул пивовар. – Быстро. Тебя надо просто вовремя стимулировать, и ты начинаешь выдавать неплохие результаты…
– Что это значит, – оборвал его Курт, – что я имею право на ответы?
– Сегодня ты умрешь, – все с той же улыбкой снова передернул плечами Каспар. – Неужто не понятно?
– В самом деле? – усмехнулся он, не отрывая взгляда от заложенных за спину рук пивовара, и постарался придать голосу твердости. – Ты арестован.
Тот засмеялся – откровенно и громко, и смех разнесся под дымными сводами, похожий на крик.
– Смешно, – кивнул Каспар. – Нет, правда, я оценил юмор. Я арестован… Кем, дружок? Уж не тобой ли?
– Время шуток прошло. Да, мной.
– Ну, что ж, – посерьезнел тот, и взгляд его стал пристальным, жестким. – Тогда подойди и возьми.
Подойти… Оба они знали, что господин следователь беспомощен и обречен. Однако Курт понимал, что продолжать стоять, как стоял, глупо, особенно после столь категоричного требования; сделав над собой усилие, он шагнул вперед и вдруг услышал:
– Стоять.
Он застыл на месте, удивляясь своей покорности; попытался сделать еще шаг – и не смог. Каспар стоял напротив, глядя все так же пристально, чуть исподлобья, и Курт почувствовал, как идущая кругом голова словно бы начинает жить сама по себе, своей, отдельной от тела жизнью, со своими мыслями и желаниями. В голове билась мысль о том, что надо идти вперед, хотя бы попытаться сделать хоть что?то, добраться до человека напротив, а потом – до кинжала в сапоге; а тело – тело послушно продолжало стоять на месте, не шевелясь и почти ничего не чувствуя, даже боль в обожженных руках куда?то ушла и словно бы забылась…
– Надо же, получается, – голос Каспара звучал довольно, почти радостно. – Подними руку.
Рука поднялась сама – по крайней мере, он не желал исполнять столь никчемное и пустое распоряжение; пивовар одобрительно кивнул самому себе и пояснил, как доброму знакомому:
– Я?то уж думал, ты вовсе непробиваем; а получается!.. – его лицо вновь стало серьезным, и он тяжело выдохнул, убрав одну руку из?за спины и отерев лоб ладонью. Курт ощутил, как оцепенение уходит, постепенно возвращая его к реальности; он пошатнулся, чувствуя себя опустошенным, разоренным, как взятый город… – Однако, – как сквозь воду донесся до него голос Каспара, – это сильно утомляет. Так оно будет надежнее.
И снова Курт успел лишь увидеть вторую руку, выброшенную из?за спины, снова не успел сделать ничего – то ли усталость достигла своего последнего рубежа, то ли еще не ушло то ощущение раздвоенности, бесконтрольности над собственным телом; с четырехзарядного арбалета, и впрямь игрушечно крохотного, сорвалась серебристо сверкнувшая стрелка чуть длиннее ладони, и в бедре вспыхнула боль, отозвавшись во всем теле до самой макушки.
Курт, вскрикнув, упал на колени, схватившись ладонями за рану; в голове в один миг прояснело, однако теперь это утешало мало. Боль все разгоралась, и он никак не мог заставить себя подняться, а при попытке выдернуть стрелку разжимались испачканные в крови и без того непослушные пальцы, соскальзывая с гладкой стальной поверхности. Каспар медленно приблизился и сочувственно произнес:
– Не вырвешь, не старайся. Это ведь нервный узел – потому ты и не можешь встать, а как следует рвануть слишком больно. Кишка тонка…