– Как по?твоему, – спросил он скептически, – успеет все прогореть до приезда твоих приятелей? Что?то маловато огня, мне кажется.
Он быстрым шагом двинулся прочь; Курт увидел, как, подойдя к освещенной пламенем лестнице, Каспар легко, будто пустую, опрокинул вниз стоящую у прохода бочку. Та загремела по ступенькам, раскалываясь и разлетаясь крупными щепками, в воздухе запахло смолой, и с лестницы полыхнуло. Отскочив, Каспар тем же быстрым шагом вернулся к Курту, оглянулся.
– Вот теперь похоже на дело, – сообщил он доверительно. – Но не помешало бы еще кое?что.
Он снял со стены факел, помешкал, глядя в пламя, и, распахнув дверь в двух шагах от них, швырнул его внутрь комнаты. Несколько секунд он стоял неподвижно и молча, упираясь ладонями в косяк, а потом вдруг медленно произнес:
– Ты знаешь, сколько народов и племен приносят жертвы огню? Вода – она способна противостоять пламени и почти равна ему по силе, но никто… или почти никто… не приносит жертв, топя их. Наши предки, отправляя своих умерших воинов на плоту по реке, посылали вслед горящие стрелы. И твои братья – уж они?то знают, что делают, когда обращают в пепел мне подобных… – он обернулся, и на его лице заплясали отблески разгорающегося в комнате пожара. – Огонь, майстер инквизитор, это самая мощная сила на земле. В нем есть что?то от бога; может, он и сам бог, снизошедший к нам? Ты никогда не думал об этом?
Курт молчал, глядя на горящую лестницу, на проем двери, откуда уже доносилось потрескивание занимающегося дерева и потянуло дымом; Каспар прошагал к другому факелу и, взяв его в руку, остановился.
– Любой обряд жертвоприношения кажется мне чем?то фальшивым в сравнении с преданием огню, – продолжил он тихо, – все это лживо. Это невидимо, говорят нам, но на самом деле просто ничего нет. А огонь забирает жертву зримо, забирает сам, все до последней косточки, если поддержать его пищей. Он живой, как и положено богу. И он никому не служит, с одинаковой беспощадностью, а может, и милосердием, принимая всех – праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь… Есть ли в этом мире хоть что?то, способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь, майстер инквизитор?
Пинком растворив еще одну дверь, Каспар широким движением бросил факел в комнату и, замерев на пороге, запрокинул голову, прикрыв глаза и глубоко, с наслаждением, вобрав в себя воздух, словно вдохнул какой?то одному ему слышимый аромат.
– «Odor mortis»…[57] Это запах смерти, малыш, – произнес он едва слышно; обернулся, озаряемый пламенем с обеих сторон, и широко раскинул руки, будто желая обнять подрагивающую дымку вокруг себя. – Это запах смерти! – повысил голос Каспар. – Чувствуешь? Смерть не пахнет трупами, брошенными на поле боя, или могилой, не пахнет склепом – вот как пахнет смерть; так же, как жизнь, огнем! В огне был создан мир, в огне погибнет; и разве это не прекрасно? Разве он не прекрасен?..
Курт уперся в пол, попытавшись подняться; ослабевшие руки, склизкие от крови, соскользнули, ободрав кожу с ладоней, и он упал, задыхаясь от боли в сломанном ребре и ранах. Каспар посмотрел на него сверху вниз с улыбкой, медленно приблизился, пронаблюдав за вторым тщетным усилием, и снова присел на корточки рядом.
– Какая ирония судьбы, верно? – спросил он уже другим тоном, все так же улыбаясь. – Твоим первым сожженным будешь ты сам. Зачитать тебе приговор, чтобы все было по правилам?
Курт сморгнул с ресниц слезы, выступившие от напряжения, боли и все ближе подступающего жара; до кинжала в сапоге было раздражающе близко, и он, понимая всю бесполезность того, что делает, извернулся, вцепившись негнущимися пальцами в рукоять. Каспар легко, словно у ребенка, отнял клинок, глядя на Курта с умилением.
– Упрямый звереныш, – одобрил он, вертя корд в пальцах. – Даже жалко. Только надолго ли тебя хватит? Тебе приходилось бывать на исполнении приговора – хоть раз?.. Это зрелище не забудешь, никогда. Привязанные к столбу, скрученные по рукам и ногам – все равно они пытаются отодвинуться, когда огонь подступает. Наверное, это что?то сидящее глубоко в теле, не в разуме, это неподвластно разуму, говорящему, что выхода уже нет. Иногда, если приговоренного держит не цепь, а веревка, она перегорает, и у человека остаются еще силы выбраться из огня; ведь это тоже бессмысленно, их хватают и бросают обратно, полуобгорелых и ослепших…
Курт попытался встать снова, готовый выть от бессилия, приподнялся, упираясь в пол локтем; Каспар мягко толкнул его ладонью в грудь, опрокинув на пол, и улыбнулся опять.
– Вот и ты так же стараешься избежать своей участи, хотя понимаешь, что это бессмысленно, что у тебя ни шанса; понимаешь, а все же делаешь попытку за попыткой, потому что уже чувствуешь его дыхание. И когда я уйду, ты будешь стараться уползти, из последних сил будешь рваться прочь… Ты ведь сегодня уже прикоснулся к пламени, ты знаешь его силу…
Дышать становилось все тяжелее, в голове пульсировало, словно кто?то сжимал мозг в кулаке, время от времени расслабляя пальцы и снова стискивая, а вместо мыслей бился огонь, сжигая остатки самообладания, лишая сил…
– Вообще, – сказал Каспар, оглядываясь на лестницу, с которой в коридор, как едва сдерживаемые привязью псы, рвались темно?алые клубы, обрамленные смоляным чадом, – ты умираешь от потери крови. И если б не то, что тебя ждет, ты умер бы легко. Смерть эта приятна, спокойна и почти незаметна, словно сон. Но дело в том, что огонь доберется до тебя раньше. Ведь ты понимаешь это, мальчик, верно? Понимаешь. Потому и бледнеешь, не только от ран. Потому в твоих глазах я и вижу сейчас столько ужаса – он так явен, что ты не можешь его скрыть. Но… – Каспар помолчал, глядя задумчиво на его кинжал в своих руках, и посмотрел Курту в глаза. – Но я мог бы избавить тебя от таких страданий. Ты мне нравишься, хотя и служишь Конгрегации, и я могу подарить тебе один?единственный удар, который остановит все это раз и навсегда. Тебе надо лишь попросить.
Пульсация в голове смолкла вмиг, зато громко и глухо бухнуло сердце, и Курт замер, вцепившись взглядом в глаза над собой; мгновение длились неподвижность и тишина, а потом он медленно посмотрел на клинок в руках пивовара, и тот приподнял его, рассматривая острие.
– Один удар, – повторил Каспар тихо, – и все. Несколько мгновений боли – и пустота. Или – медленная, мучительная, страшная смерть. Выбирай.
Он молчал, неотрывно глядя на лезвие с отражающимися в нем огненными бликами, и Каспар вздохнул.
– Гордость… Понимаю. Это заслуживает уважения. Поэтому дам тебе еще шанс. Заметь, я более милосерден, чем вы, я даю тебе выбор… – он обернулся на распахнутые двери, озаряющие коридор багровым светом, перевел взгляд вверх и снова посмотрел на Курта. – Когда я уйду, ты будешь уже слишком слаб, чтобы пытаться уползти отсюда. И вскоре огонь из комнат перекинется на балки над тобой, а пламя с лестницы достигнет второй бочки, с маслом, которая стоит вон там. Бочка взорвется, и до тебя долетят горящие капли; они останутся на одежде, вопьются в лицо, глаза… руки… Когда на тебя рухнут горящие балки, ты уже будешь наполовину обгорелым, почти без кожи, ослепший, воющий от боли кусок мяса, но ты все еще будешь жить; удивительно, до чего живуч человек. А ты, как я заметил, вообще крепкий мальчик. Ты будешь жить еще долго… или, точнее, умирать. Неужели гордость стоит всего этого?
Курт закрыл глаза, прерывисто дыша, стиснув зубы, и тихо, чуть слышно самому себе, выдавил:
– Стоит…
Каспар усмехнулся, качнув головой, и вкрадчиво произнес:
– Да неужели?.. Брось; никто ведь не узнает. Здесь никого нет, никто не услышит. Корчась в огне, заходиться криком и кататься по полу, пытаясь сбить пламя, которое сбить нельзя – в конце концов, чем это более достойно, чем просто попросить смерти? Умереть тихо… быстро и почти безболезненно… Просто попроси…
– Нет, – вытолкнул он тихо и увидел, как Каспар пожал плечами, поднимаясь.
– Как знаешь, – произнес тот, оглядываясь на горящую лестницу. – Больше у меня нет времени тебя уговаривать, скоро здесь станет жарко. Здесь… – он демонстративно отер лоб, – уже жарковато, не находишь? Оставляю вас наедине с вашей гордостью, майстер инквизитор. Facite vostro animo volup.[58]