– Да бросьте, я не намеревался вас задеть. Однако же не думал, что вы не поинтересуетесь у меня именно этим в первую очередь.
– Ведь такое случается при удушении, quod sciam,[100] – заметил Курт уже спокойнее, однако по?прежнему смущенно. – Я полагал, что, поскольку вы сами ничего о том не упомянули, то ничего и нет странного…
– Не при удушении, – возразил Штейнбах, отступив на шаг назад и осматривая покойника, будто иконописец – заготовленный к образу пейзаж, – а при повешении.
– Есть разница?
– Ну, разумеется, господин отличник по анатомии. В том и другом случае происходит сдавливание дыхательного горла (мы не рассматриваем тот вид узла, при котором ломаются позвонки); однако же в каждом эпизоде свои маленькие детальности: давление оказывается разного свойства и на различные участки тела, что дает и разный результат. Если вы удушите человека руками, ничего подобного вы наблюдать не будете; труп как труп. Удавкой, да будет вам известно, вы этого, – палец в кожаной перчатке ткнул в сторону застывшего в готовности инструмента, – тоже не добьетесь; разве что, связав жертву, набросив петлю несколько сбоку и затягивая медленно, в течение, скажем, минуты?полутора. Имеет также значение положение тела и способность оного тела двигаться в агонии, амплитуда, так сказать, конвульсий. Однако же, в любом случае, здесь мы ничего подобного не наблюдаем, я исключаю удушение любого типа, и не только из?за отсутствия странгуляционной борозды; если б его лишили доступа воздуха хоть и подушкой, или же попросту зажав нос и рот ладонями, мы наблюдали бы безошибочные признаки, как то – синюшность около губ, под ногтями, в ямках ноздрей, да и выражение лица, столь вам запомнившееся, было бы не в такой степени умиротворенным. Словом – что, господин отличник?
– Asfixia, я помню. А вы согласны с тем, что лицо все же странное? – стребовал Курт. – Согласитесь же, что?то не так.
Штейнбах кивнул, склонившись над телом и заглянув умершему в глаза.
– Да, в некотором роде нетипическое лицо. Однако же, майстер Гессе, еще это ни о чем не говорит, кроме того факта, что он скончался без мучений – вернее всего, во сне.
– Мне кажется, он был в сознании, – тихо возразил Курт, и профессор, распрямившись, вскинул к нему заинтересованный взгляд:
– В самом деле? Отчего же такая мысль?
– Я не знаю… – вновь смешался он, неловко передернув плечами. – Ita mihi videtur…[101] А вам – нет? Взгляд у него… осмысленный, что ли; будто он посмотрел на кого?то в последний миг жизни.
– Все может быть. На кого?то… А может, на что?то? На балку под потолком. На свою руку. На последний образ того, что ему приснилось перед смертью, и что не успело еще развеяться при пробуждении; воображение, майстер Гессе, несомненная добродетель следователя, однако и его надо ограничивать, дабы оно не завело вас в дебри, из коих после будет сложно выбраться. Если вы ожидали от меня такого заключения, то его я вам дать не смогу: наши науки, увы, еще не столь абсолютны, чтобы установить подобные тонкости.
– Нет, что вы, я все понимаю. Просто… – уже жалея о вырвавшемся, пробормотал Курт, – просто мне почудилось, я решил уточнить… Забудьте; давайте продолжим, профессор.
– Продолжим, – согласился тот, взявшись за ланцет и поднявши руки наизготовку. – Ну?с, демонстрацию орудий мы опустим, на него это не подействует, и говорить он не станет… Начнемте допрос покойного с разреза; а вы, коли уж тут, учитесь, вдруг когда пригодится. Только не шлепнитесь здесь в обморок.
Курт не ответил, лишь сделав еще шаг и приблизившись к Штейнбаху почти вплотную, следя за ровным, уверенным движением лезвия. За то, чем сейчас заняты два служителя Конгрегации, подумалось ему вдруг, еще совсем недавно все те же служители жгли заживо, вне зависимости от наличия раскаяния и поведения подсудимого на допросе и после признания – осознать, а главное, утвердить полезность подобных процедур старая Инквизиция была не в силах. Или не в уме, додумал Курт крамольную мысль до конца. Собственно говоря, и по сю пору никто не провозглашал всепрощения каждому неугомонному исследователю, которому взбредет в голову, выкопав ночью тело, упражняться на нем в анатомии; для начала, это шло вразрез с законами мирскими, по которым лишь родственникам предоставлено право решать, что и как следует и можно сделать с почившим. Разумеется, существуют бродяги, бессемейные и прочие никому не потребные ни при жизни, ни после смерти представители человеческого сообщества, которых никто не хватится и никто не станет жалеть; однако же, Курт был далек от того, чтобы порицать вышестоящих за продолжающиеся суды над потрошителями трупов. Что касалось само й Конгрегации, можно было быть уверенным, что это производится исключительно для пользы дела теми, кто сможет оценить результат, выражаясь проще – кто поступится некоторыми правилами не понапрасну. Собственно говоря, последние двое арестованных тоже были отпущены восвояси со строгим наказом впредь быть осторожнее и не наглеть с добычей материала ; один из них был подающим надежды армейским хирургом, а перу другого принадлежали несколько вполне даровитых трудов по системе кровообращения. Разумеется, оба теперь на крючке и будут обязаны оказать любую помощь в любое время дня и ночи любому служителю Конгрегации по первому требованию в любой точке страны.
Возможность дать дозволение на официальные анатомирования хотя бы университетам, он знал, сейчас обсуждается – обсуждается вот уж лет семь, если не больше, однако пока противников этой идеи более, нежели приверженцев. Ратующие за сохранение запрета, в основном представители старой гвардии, апеллировали к высокой человеческой сущности, недопустимости попрания достоинства образа Божия; сам Курт, однако, был согласен с ними по иной причине: сущность человеческую он полагал не столь уж высокой, скорее, подлой, а стало быть, склонной к злоупотреблениям. Кроме того, что станет сложнее отслеживать тех, чье темное искусство вполне можно будет замаскировать под простую научную работу, никаких сомнений не было в том, что торговля трупами для университетов в конце концов дойдет до абсурда, если не до убийств ради обретения этого самого трупа. И если тела взрослых покойников появляются с завидной регулярностью, то дети и младенцы, а паче – утробные (чей организм, к слову, изучен и вовсе из рук вон), даже при всей их немалой смертности среди простого люда, будут товаром просто ходовым…
Пока Конгрегацией использовались труды, составленные вот такими профессорами Штейнбахами, состоящими у нее на службе, а также конфискованные дневники осужденных, временами даже за колдовскую деятельность; тот факт, что задержанный оказывался не просто исследователем, а вполне справедливо обвиняемым, не отменял зачастую весьма верных выводов о человеческом организме, сделанных ими в процессе запретных операций. Призывы не использовать в медицине результаты, полученные таким образом, оставались без внимания. Самый крупный спор произошел лет десять назад, когда в одной из приальпийских провинций был осужден доктор, полосующий уже не тела, а живых людей; профессора, само собою, сожгли, но его исследования остались и были использованы при обучении лекарей Конгрегации, и, надо сказать, столь подробного и переворотного в медицине труда до сей поры еще не было.
– О чем задумались, майстер Гессе? – вторгся в его мысли голос профессора, и Курт, пожав плечами, невесело улыбнулся:
– Забавно: мы нарушаем закон. Ради законного установления справедливости.
– Вас это так коробит?
– Просто… странно. Особенно при том, что, будь на моем месте светский дознаватель, а на вашем – просто преподаватель медицины, мы рисковали бы уже завтра повествовать какому?нибудь Курту Гессе, почему и как мы дерзнули это сделать. И не факт, что желание раскрыть возможное преступление помогло бы нам отвертеться от костра.
– Подержите?ка вот тут крючочек, господин нарушитель… В том и различие, – продолжал Штейнбах под хруст разделяемых ребер и чавканье мяса. – Вы не светский дознаватель, а я – медик Конгрегации. Вы сами ответили.