Мальчишка согласился.

К середине дня люди привыкли, что после езды их могли отправить к сену. Разберешь сбрую — пошлют с поручением в соседний двор, а вернешься — дадут незнакомую лошадь. Кто-то спрашивал, если не знал, кто-то пытался незаметно поменяться работой с товарищем. Несколько человек одинаково спокойно делали все, что выпадало. Плотники дважды просили освободить проход. Люди вместе с конюхами отводили лошадей и переносили жерди, после чего возвращались к своим делам.

Писцу пришлось завести отдельный лист. Возле имен я диктовал: «ездит крепко», «с конем тих». У кого-то отмечали, что знает сбрую, у другого — что торопится.

Иван Иванович пришел, когда последняя пятерка возвращалась с улицы. Он постоял у крыльца, пока люди расседлывали коней, потом подозвал меня и писца.

— Сколько из них еще смотреть будешь?

— Около пятнадцати. С остальными за сегодня разобрался.

Иван просмотрел записи. На имени Егора задержался, потом вернул лист.

— Весной мне придется посылать людей дальше Москвы. По двое или по трое, иногда и одного с запасной лошадью. Хорошего коневала к каждому не приставишь, а коней загонять я не дам. Отбери среди этих тех, кто сумеет понять хотя бы простое: натер конь спину под седлом или начал ногу беречь. И когда его пора менять, потому что дальше гнать опасно. Научишь сам, пока они здесь.

Писец посмотрел на меня и приготовился записывать.

Я снова взял список и пробежал первые пятнадцать имен.

Через несколько дней плотники закрыли кровлю и восстановили обгоревшую стену. В четырех крайних стойлах поставили перегородки, у нового выхода еще пахло свежей стружкой. За оградой, подальше от конюшенной стены, работники складывали под навесом сено и подстилочную солому. Возле главных дверей теперь держали ведра с баграми, там же положили два топора. Рядом насыпали золу и песок, чтобы посыпать обледеневший двор.

Ножи с клещами я перенес в сухой угол уцелевшего сарая, туда же убрал веревки. Федор отгородил угол тесинами и навесил простую дверь. Внутри прибил несколько полок. Терех сам распределил скребницы и ведра для дальнего ряда, а потом долго ругался на молодого конюха, который успел унести одно из них к здоровым лошадям.

— Я же тебе вчера показывал, — объяснял он уже второй раз. — Это ведро от крайнего стойла, там и оставляй. Хочешь воды другому коню — бери другое.

Парень оправдывался, что ведро было ближе. Терех велел отнести его обратно и промыть. После этого на ручке сделали заметную зарубку.

Федор отмерял ширину по обычной рабочей лошади, и две спокойные кобылы прошли свободно. Потом Григорий повел вороного.

У косяка жеребец шарахнулся от людей снаружи и задел дерево плечом. Отскочил, со второй попытки протиснулся, зато крупом снес оставленное у стены ведро. Григорий отвел его, сделал круг и попробовал еще раз. Конь снова напрягся у двери.

Федор долго смотрел, потом сам прошел между косяками, раскинув локти.

— Тесно вышло. Я по смирной мерил. Этому еще человек рядом нужен, да он сам боком ходит, когда пугается. Один косяк переставим.

Старший конюх поморщился: для этого пришлось бы снова трогать перегородку крайнего стойла. Федор позвал двух плотников, они сняли свежие бревна и к вечеру расширили выход примерно на локоть. Утром Григорий провел вороного еще раз. Жеребец насторожился, но плечом дерево не цеплял.

Кашляющая кобыла оставалась в крайнем стойле. Алешка каждый день приходил к ней докладывал, что сено за ночь почти все съела, воду выпила и из носа меньше течет.

На этом его обязанности пока и заканчивались. Корм задавал взрослый конюх, воду носил тоже он. Мальчишка присматривался к кобыле и учился замечать, что изменилось со вчерашнего дня.

Старший конюх поначалу ворчал из-за лишней беготни, затем сам начал одергивать людей, когда кто-нибудь пытался срезать путь через больной ряд.

С книгой пришлось повозиться.

Писец принес из хозяйственных запасов новую книгу, еще чистую, с простой кожаной обложкой. Положил передо мной и сразу предупредил:

— Скажи толком, что туда записывать. Если каждую охапку сена и каждый чих, мне при твоей конюшне жить придется.

Я позвал Григория с Терехом, подошел и старший конюх. Начали с вороного, которому за последнюю неделю изменили и корм, и работу.

Писец записал масть и приметы. Следом указал примерный возраст, добавил, откуда жеребца привели и кто сейчас за ним ходит. Потом дошли до кормления. Вот здесь опять разошлись во мнениях.

Старший конюх помнил, что хорошую меру овса жеребцу давали давно, еще при прежнем человеке. Терех считал, что столько начали давать после одной тяжелой зимы. Григорий вообще получил коня, когда его уже так кормили, и никогда меру не менял.

В старых хозяйственных книгах нашли общую выдачу овса и отдельную прибавку жеребцам на приплод. Сколько доставалось именно вороному, никто тогда не записывал.

— Значит, сюда пиши только перемены, — сказал я писцу. — Когда убавили овес, когда стали больше гонять. Сменится конюх — отметь. Если укусил человека или начал хромать — тоже. Каждый день переписывать одно и то же не надо.

Григорий вспомнил, что в последние дни жеребец действительно стал спокойнее.

— Раньше рукав почти всякий день ловил, особенно утром. После пожара два раза только полез, потом перестал. Вчера мимо кобыл вел — потянул, но руки не выдрал.

Старший конюх считал, что жеребец присмирел раньше. Писец перебрал прежние записи: последнюю попытку прихватить человека зубами отметили три дня назад. До этого жеребец кусался чаще.

Терех попросил следом записать старого гнедого, который каждую зиму начинал прихрамывать после крепких морозов.

— А то весной забудем, — сказал он писцу. — Потом опять будем вспоминать…

К концу недели в книгу внесли меньше двух десятков лошадей. Писец ворчал, зато сам стал допытываться у конюхов, с какого дня лошадь захромала и кто это видел. Про лечение тоже расспрашивал. Записывал вполне понятно.

Иван Иванович приехал посмотреть двор, когда плотники заканчивали перегородку у дальнего ряда. Я не устраивал ему обход с объяснениями. Через новый выход как раз вели хромого мерина, и двое конюхов прошли рядом, не разворачивая лошадь боком. Иван остановился у крайних стойл, где отдельно стояла кашляющая кобыла.

Старший конюх рассказал, как теперь распределяют животных и куда вынесли солому. Он же первым признал, что навоз из дальнего ряда удобнее вывозить через новый выход, а в основном проходе стало свободнее.

До книги добрались в последнюю очередь.

Писец открыл ее на записи о вороном и объяснил, что именно туда вносят. Про каждую лошадь указывали, откуда она и какую работу несет. Отмечали перемены в кормлении и содержании, отдельно записывали болезни и ковку. Иван полистал несколько страниц, потом вернулся к жеребцу.

— Кобыл, к которым его водили, тоже сюда пишете?

Писец посмотрел на меня.

— Пока отдельно не писали.

Иван продолжил:

— Тогда и жеребят надо записывать: от какой кобылы, от какого жеребца. Потом отмечайте, куда отдали.

Я сказал, что так и стоит делать, только толк от таких записей появится еще нескоро. Через несколько лет можно будет сравнить приплод: какие жеребята чаще вырастают крепкими и лучше выдерживают дальнюю езду. Заодно разберемся, у каких кобыл меньше трудных жереблений. Станет понятнее и то, от каких жеребцов идут слабые ноги или дурной нрав. Одного происхождения тоже мало — придется помнить, как молодняк кормили и когда начали приучать к работе.

Иван молча листал книгу. Потом спросил у старшего конюха, сколько жеребят от вороного получили за последние годы. Тот назвал число примерно, а куда разошлись все, сразу вспомнить не смог.

Писец записал вопрос на полях.

Перед отъездом Иван еще раз прошел через восстановленный ряд и остановился у нового выхода.

— До весны здесь ничего больше крупного не ломай. Пусть поработают так. Посмотрим, проще ли стало больных отдельно держать и есть ли толк от книги. За кормом тоже следи, чтобы по старой памяти не задавали. Тогда и решим, что дальше.